Безграничье
Шрифт:
Я сладко зевнула и провалилась в сон, прижавшись, к обнявшему меня доктору.
Казалось, прошло уже часов пять, когда меня снова разбудили. На этот раз это был Виктор. Он сидел на полу по-турецки и был бесконечно суров.
– Виктор!
– воскликнула я.
Он приложил палец к губам.
– Как ты здесь?
– Мы соскучились по тебе, - шепотом сказал он, - Мы почти все сами нашлись и соскучились… есть не большая проблемка, но она решится со временем. Нам нужно, чтобы ты помогла нам собраться.
– Сейчас?
– Лучше сейчас. Самый слабый из нас уже забыл о тебе, но все остальные помнят. Каждый новый солнечный день доставляет массу неудобств, выжигает
Я вскочила с дивана, без всяких задних мыслей о том, что это может быть опасная ловушка.
– Я не буду брать тебя за руку, потому что это не безопасно. Идем, Брижит, - если бы не смысл слов, которые Виктор тщательно подбирал, я бы решила, что он ворчит или готов ругаться о чем-то, очень уж тон и вид его были недовольные.
Я следовала за Виктором короткими перебежками от дома к дому. На улице было тихо, темно.
– Бои еще не начались, я поспешил прийти к тебе. Мы здесь, не далеко.
Спустя час таких перебежек мы добрались до места. В доме горело одно-единственное окно. На четвертом этаже были распахнуты все двери, а из одной доносился шум, какой обычно доносится с окончания студенческой попойки: кто-то кого-то бил.
Угрюмый Виктор поспешил на помощь. Я вошла в квартиру, где стоял сущий кавардак, только когда драка уже была прервана. Угрюмый Виктор держал в одной руке Виктора-императора и какого-то вихрастого Виктора. Первый все еще не терял надежд добраться до вихрастого, а тот безвольно повис и начинал шмыгать носом. Все остальные Викторы галдели, но, увидев меня, синхронно смолкли.
– Богиня моя пришла!
– упал на колени Виктор-В-рубахе.
– Муза! Любимая! Дорогая! Спасительница!
– загалдели другие Викторы, среди которых были и музыкант, и художник, и даже совсем худенький невзрачный алкоголик.
Все они выглядели по-разному. Музыкант, Художник и Виктор-В-рубахе была вполне здоровы. Виктор деревянный и алкоголик серенькие, тонкие, вялые, почти не соображали что происходит. Угрюмый Виктор был самым большим и судя по всему главным в компании. Виктор-император был хоть и худеньким и мелким, но бойким и веселым. Поэт, во-первых, расстроен тем, что его побили, во-вторых, недоволен тем, что его к чему-то принуждают. В углу я заметила еще одного самого маленького Виктора. Несмотря на рост, этот Виктор обладал пронизывающим взглядом зеленых глаз, холодным лицом расчетливого убийцы.
– Виктор, сколько раз тебе говорить, чтобы творить не обязательно сходить с ума!
– увещевал Угрюмый Виктор.
– Я не хочу! Я хочу быть отдельно от вас, свора неудачников!
– вопил Поэт.
– Он не трезв!
– сдал Поэта Император, - Алкаш, иди сюда, - тонкого алкоголика услужливо подтолкнула вперед кукла.
– Видишь, Виктор! Это он, он его споил!
– доказывал что-то император.
– Заткнись, - спокойно сказал Угрюмый, - Мне все равно, кто кого поил… Мы все единая личность. Каждый из нас поодиночке не сможет. Понимаешь ты это?
– обратился он к Поэту.
– Вы мне не нужны!
– заносчиво сказал Поэт.
Император не выдержал и дал Поэту пощечину.
– Послушай, если ты не прекратишь его бить, я тебя самого отметелю, мало не покажется, - рявкнул Угрюмый, - А вот без нее ты сможешь?
– Угрюмый осторожно повернул голову Поэта в мою сторону.
Поэт недолго ко мне приглядывался, потом расцвел и понесся обниматься, но Угрюмый и император его удержали.
– Ты убить ее хочешь, дуралей?
– провизжал Император.
– Потом наобнимаетесь, - буркнул Угрюмый.
– Да-да!… Она мне нужна!!!
– восклицал Поэт, пытаясь
– Значит, ты идешь к нам, - сказал Музыкант.
Угрюмый развернул Поэта и толкнул к Музыканту в объятья, там его тут же обняли Художник и Виктор-В-рубахе. Алкаша и Куклу они уже обняли. Угрюмый и император замешкались.
– Влад! Иди к нам!
– позвали его Музыкант и Художник.
Маленькая фигурка в углу встала на ножки.
– Делаю это только потому, что мне дорога память о Клер и Зое… - он злобно просверлил меня взглядом и обнял ногу художника, выше не доставал. Угрюмый выдал подобие улыбки, и они с императором обняли всех остальных.
Все сливались в единую массу, в которой разобрать было ничего нельзя.
– Больно! Больно!
– вопил кто-то, - Заткнись, дурачина!… Ты мне ногу отдавил… Была б у тебя нога, я б еще и потоптался!.. Перестань ко мне так прижиматься!… А как мне к тебе еще прижаться? Я итак почти пропал!
Вопли кончились через пять минут, когда на ковре комнаты стал потряхивать бедной своей головой мой Виктор, целый и невредимый. Я подалась вперед, чтобы обнять его.
– Пока я не уверен, что это можно, - остановил меня Виктор, - Я так рад тебя видеть. Я так соскучился!
– Идем, к ван Чеху, он будет беспокоиться, когда не увидит меня рядом.
– Идем, цветочек мой, идем, - Виктор сам в последний момент оторвал руку, чтобы не коснуться меня. Мы вышли из квартиры спустились на лифте и провалились в ночь.
Глава 17.
Мы застали доктора в мрачном возбуждении.
– Ты хотя бы записку оставить могла, дескать, доктор, так и так, убежала спасать Виктора!
– накинулся на меня ван Чех, - Я просыпаюсь, тебя нет… Что я должен был думать? Что один-одинешенек теперь стану спасать Британию и весь мир?
Здравствуй, Виктор, - доктор приветливо потянул ему руку.
– Я боюсь это пока не безопасно. Я очень рад вас видеть, Вальдемар!
– Виктор светился от радости.
– Простите, доктор, - только смогла оправдаться я.
– Извинениями сыт не будешь!
– огрызнулся ван Чех.
Он помолчал, пробежался из угла в угол квартиры и буквально накинулся на меня, закутав в объятья, как в одеяло:
– Прости, Брижит, я так не пугался с того раза, как Лянка сделала вид, что украла мою семью… У меня же, кроме семьи и вас никого… Прости, сестренка!
– Доктор, что с вами?
– недоумевала я.
Таким ван Чеха я не видела никогда - от него пахло страхом, неуверенностью. В какие бы передряги мы с доктором не попадали, лучшими его спутниками всегда были шутки и уверенность, а раз даже ван Чех боится, то дело должно принять куда более серьезный оборот.
– Я слишком редко вижу сны, чтобы привыкнуть к кошмарам… - смущенно ответил доктор, выпуская меня из рук, - Мне приснилось, что я проснулся на дежурстве, и ничего этого не было. То есть совсем ничего. Я по-прежнему был врачом четвертого отделения нашей клиники, но… там никого не было: ни тебя, ни Британии. Радостно, что Пенелопа была жива, но Виктор болен… В разные периоды жизни, какими бы они нам не казались, всегда есть что-то радостное… Пенелопа была жива… Но если бы она мне не сказала, что рада тому, что я думаю о ней так часто, и вспоминанию о ней живется хорошо, я бы так и не понял, что это сон… Я сильно перепугался… нет тебя, значит, нет вылазок в Пограничье, значит, все пошло иначе… Может быть, мы с Британией так и не решили сблизиться… - доктор волевым усилием заставил себя замолчать, - прости, Виктор, - буркнул доктор.