Без разрешения
Шрифт:
— Ты как? — спрашиваю я. Вопрос глупый, я знаю. Она не ответит. Но я не могу не спросить.
Она пожимает плечами. И это уже ответ. Не словами — движением. Раньше она бы просто отвернулась или ушла в комнату. Сейчас она стоит, смотрит, пожимает плечами. Это прогресс. Микроскопический, почти незаметный для постороннего глаза, но для меня — как глоток воздуха после долгого пребывания под водой.
— Я скоро, — повторяю я. — Арина Сергеевна сказала, сеанс будет час.
Катя кивает. Один раз, медленно. И отходит от косяка, уступая мне дорогу. Я выхожу в подъезд, и дверь за мной закрывается.
Её кабинет я уже знаю, но каждый раз, когда переступаю порог, чувствую себя по-новому. Приёмная пахнет кофе и бумагой, на низком столике разложены журналы и какие-то книги. Даша поднимает голову и улыбается вежливой, отработанной улыбкой.
— Олег Викторович? Проходите, Арина Сергеевна ждёт.
Она открывает дверь в кабинет, и я вхожу.
Арина Сергеевна сидит за столом. Сегодня на ней тёмно-зелёный жакет — не серый, не чёрный, а что-то более живое. Я вхожу, и наши взгляды встречаются. В её серых глазах — спокойствие, которое я уже начинаю узнавать. Но сегодня в этом спокойствии есть что-то ещё. Лёгкое напряжение? Или мне кажется?
— Здравствуйте, Олег Викторович, — говорит она. — Проходите, садитесь.
Я сажусь на диван. Она садится напротив, кладёт руки на подлокотники. Я замечаю, что она не берёт блокнот, не включает диктофон. Только смотрит на меня.
— Сегодня у нас индивидуальный сеанс, — говорит она. — Вы помните, зачем мы договорились о нём?
— Чтобы я говорил о себе, — отвечаю я. Голос звучит глухо, не так, как я планировал.
— Чтобы вы говорили о том, что считаете нужным, — поправляет она. — Без принуждения. Без оценок. Только то, что готовы сказать.
Я киваю. Сжимаю пальцы на колене, потом разжимаю. Не знаю, с чего начать. В голове хаос. Мысли скачут, как зайцы под выстрелами.
— Я не привык к такому, — говорю я, наконец. — К тому, что меня спрашивают. Обычно я спрашиваю.
— И что вы обычно спрашиваете?
— Всё, что нужно для дела. У подчинённых — о сроках, о проблемах. У дочери — об уроках, о школе. У бывшей жены — о деньгах. — Я замолкаю. — Никто не спрашивает меня, как я себя чувствую. И я не спрашиваю себя. Это… неэффективно.
— Эффективность — это единственный критерий?
— В моей жизни — да.
Она кивает, не осуждая. Просто принимает как факт. Мне становится легче от этого кивка. Словно она говорит: «Я слышу тебя, продолжай».
— Я думал о том, что вы сказали на прошлой неделе, — продолжаю я. — О том, что я хочу наказать Катю за то, что она страдает. Я не хочу. Но… возможно, вы правы. Я злюсь на неё. За молчание. За то, что она не говорит со мной. За то, что я не могу до неё достучаться. Я злюсь на себя за то, что не заметил, как она…
Голос срывается на последних словах. Я чувствую, как горло сжимается, и делаю паузу, чтобы справиться с этим. Она ждёт. Не торопит.
Я в сотый раз вижу картину, которую я застал тогда, три недели назад, дома. И меня снова охватывает страх. Простой, животный страх
за своего детёныша.Я хочу сказать ей об этом. Но не могу признаться этой женщине, что боюсь. Я, который прошёл чеченскую войну, видел смерть, чуть не умер сам, никогда не думал о страхе. Пока не увидел свою дочь в луже крови.
— Вы боитесь? — каким-то образом она угадывает мои мысли.
— Чего боюсь? — пытаюсь я защититься словами.
— Безнадёжности, безысходности…
Я молчу. Она читает меня как открытую книгу. Это становится опасным. Я не привык, чтобы кто-то видел мои чувства. Те, которые я сам не вижу и не чувствую.
— Боюсь, — говорю я против воли.
Она кивает. Ждёт продолжения.
Мы молчим. Я слышу, как тикают часы на стене, как за окном шуршат листья, как бьётся моё собственное сердце — слишком громко, слишком часто.
Я смотрю на её руки. Они лежат на подлокотниках — спокойные, расслабленные, с тонкими пальцами и короткими ногтями без лака. Неожиданно я представляю, каково было бы прикоснуться к ним, и от этой мысли по позвоночнику пробегает странная дрожь. Я не хочу этого. Я не должен этого хотеть. Она — психолог. Я — клиент. Между нами — правила, которые она же и установила. Но моё тело, кажется, плевать хотело на правила.
Арина Сергеевна встаёт, делает шаг ко мне и садится на край дивана, на расстоянии вытянутой руки. Она протягивает мне ладонь. Жест открытый, приглашающий. Я смотрю на её ладонь, и в голове проносится вихрь мыслей: «Это неправильно», «Это нарушение границ», «Она делает это как терапевт». Но где-то глубже, в том месте, где прячутся все мои настоящие чувства, рождается другое: «Возьми. Прикоснись. Ты хочешь этого».
Я протягиваю свою руку. Моя ладонь грубая, в шрамах, с мозолями от турника. Её — мягкая, тёплая, живая. Когда наши пальцы соприкасаются, я чувствую электрический разряд, который проходит от кончиков пальцев до локтя, а потом — выше, в грудь, в горло, в живот. У меня перехватывает дыхание. Я не ожидал этого. Я не ожидал, что простое прикосновение может быть таким… острым. Она не сжимает мою руку, не поглаживает — просто держит, и от этого простого «просто» у меня внутри всё переворачивается.
Я поднимаю глаза и вижу, что её лицо изменилось. Щёки чуть порозовели — впервые с момента нашего знакомства. Она смотрит на наши соединённые руки, потом на меня, и в её взгляде мелькает что-то, что она тут же прячет. Но я успеваю заметить. Растерянность. И удивление. Словно она сама не ожидала, что этот жест отзовётся в ней так сильно.
— Спасибо, — говорю я, чувствуя, как хрипит мой голос.
— За что? — спрашивает она так тихо, что я едва слышу.
— За то, что не боитесь меня.
Она поднимает глаза. Смотрит прямо на меня.
— Я не боюсь вас, Олег Викторович, — говорит она. — Вы не страшный. Вы просто… закрытый.
— А вы открытая?
— Я пытаюсь быть. Иногда получается.
Она убирает руку. Я чувствую, как тепло уходит, и на его место приходит холод — физический, почти болезненный. Мне хочется снова взять её за руку, но я не позволяю себе. Не здесь. Не сейчас. Может быть, никогда.
— Время вышло, — говорит она, вставая. — На сегодня достаточно.