Беседка любви
Шрифт:
На самом деле никто ничего не простил. Пусть Мартин, вернувшись в Лонгвуд-Фолс, и не показывался на глаза отцу, молчаливая война продолжалась. Наконец, убедившись в том, что из-за отца он не сможет устроиться поваром в хорошее место по соседству с Лонгвуд-Фолс, Мартин отправился в «Лонгвудскую закусочную» — потрепанное временем местечко, с мигающей неоновой вывеской, сиденьями, обитыми красной искусственной кожей, от старости то тут, то там залепленной клейкой лентой, и меню, покрытыми грязным пластиком. Еда по большей части была ужасной — в узкой, задымленной кухне равнодушный повар шлепал замороженные гамбургеры на безнадежно загаженную сковороду. Мартин вошел в закусочную и попросил позвать управляющего, которому сразу же рассказал о своем опыте работы, а также о том, как ему необходимо это место. Грузный мужчина с сальными волосами, обслуживавший клиентов на кассе и одновременно слушавший репортаж
Тем временем его сын пожал руку управляющему и, завязав фартук, испачканный бог знает чем, с радостью принялся за дело. Кухня тут же наполнилась запахом мяса и жареной картошки.
День за днем Мартин стоял в своем грязном фартуке перед плитой на убогой кухне и выполнял бесконечные заказы, которые выкрикивала официантка. После работы он садился в подержанную машину, купленную по дешевке, ехал в мотель, принимал душ, чтобы поскорее смыть с себя запахи закусочной, а затем спешил на встречу с Клэр. Они отправлялись на долгие прогулки, или шли в лонгвудский кинотеатр, чтобы целоваться на малиновых сиденьях, или же просто приходили в его номер и лежали рядом на кровати. Мартин постоянно чувствовал себя невероятно усталым. Не только потому, что он работал столько, сколько не работал никогда прежде, но и потому, что теперь работа не приносила ему никакой радости. В закусочной подавали действительно восхитительные молочные коктейли — вкусные, густые, с капелькой ванильного сиропа, самые лучшие из тех, что Мартину когда-либо приходилось пробовать, — но к приготовлению еды относились без малейшего намека на творчество. Однажды, когда Мартин попытался улучшить вкус мясного рулета, добавив в него ложку апельсинового мармелада и немного дижонской горчицы, вечно недовольная официантка с копной белых кукольно жестких волос увидела его за этим занятием и пожаловалась управляющему.
— Наши клиенты любят простые блюда, так что больше так не делай, — сказала она Мартину.
Здесь его не ценили, и он никак не мог совершенствовать свои кулинарные способности. Его талант не был востребован, так же, как и талант Клэр. Вместо того чтобы делать наброски и заниматься скульптурой, она взяла на себя управление фирмой «Свифт: мастера на все руки», а после работы бежала домой, чтобы составить компанию одинокому отцу и навести порядок в маленьком печальном доме. В результате к моменту встречи они оба чувствовали себя одинаково усталыми и постоянно срывались друг на друге. Как-то раз Клэр раскритиковала рубашку, которую он надел, заявив, что никогда не видела настолько отвратительной расцветки, и что у нее голова кружится от одного взгляда на него. В другой раз Мартин сказал, что скоро умрет со скуки от ее бесконечных тирад о фирме отца. Конечно, за подобными неприятными моментами всегда следовали искренние извинения. Недовольные такой жизнью, Мартин и Клэр подсознательно чувствовали, что происходящее с ними сейчас не должно было произойти. Они должны были быть вместе, сыграть свадьбу, поселиться на туманном острове вдали от Лонгвуд-Фолс. Впереди их должны были ждать долгие счастливые годы, полные любви, детского смеха, бесконечных разговоров перед сном, и тихая старость. Мука и специи, красная глина и вода — вот настоящие ингредиенты их жизни. Что же случилось? — они тщетно искали ответ на этот вопрос, но находили лишь смутную тоску в сердце.
— Настало очень странное время, — прошептал Мартин однажды вечером, когда они лежали, укрывшись синим одеялом, на кровати в его номере.
Они только что занимались любовью, но Клэр, казалось, была где-то далеко, в своих мыслях, и смотрела мимо него в пустоту.
— Да, — сказала она. — Так и есть.
— Я хотел бы, — продолжил Мартин, — чтобы ты просто вернулась со мной в Лондон. Неужели твоя сестра не может помогать отцу? Я имею в виду, разве ты недостаточно сделала для своей семьи? Ты не обязана становиться святой Клэр.
Он пожалел об этих словах, едва успел их произнести: Клэр холодно посмотрела на него — теперь она была далека, как никогда прежде.
— Я не святая Клэр. И ты явно не имеешь ни малейшего представления о том, что значит выполнять свой долг перед семьей. Что значит любить своих родных и помогать им. Ты не имеешь ни малейшего представления о том, что это такое. Отвечу на твой вопрос: нет, я сделала недостаточно. И никогда не сделаю достаточно. Неужели ты не понимаешь?
Она замолчала, а он не знал, что ей ответить.
— Нет, — закончила она. — Думаю, не понимаешь.
Они всегда этим отличались: Клэр чувствовала огромную
ответственность перед своей семьей, тогда как Мартин не испытывал ничего подобного, а если и испытывал, то злость по отношению к отцу была намного сильнее. Ему казалось, что с рождением детей все изменится, и к своей семье они будут относиться одинаково.На самом деле Мартин восхищался ее бесконечной верностью, которая распространялась и на ее чувства к нему. Клэр была его, он знал это. Она была привлекательной девушкой, и он помнил, как мужчины на улицах Италии провожали ее нахальными, оценивающими взглядами, в которых ясно читалось: «Ммммм… неплохо, очень даже неплохо. Стройная, длинные ноги, грудь чуть меньше, чем нужно, но зато какое красивое лицо, а уж глаза…» И их ни капельки не смущал тот факт, что она идет под руку с Мартином, они смотрели сквозь него с неизменно вопросительным выражением лица. Но Клэр никогда не замечала их, даже самых симпатичных, подтянутых и мускулистых, дни напролет сидевших в пиццериях, будто им нечем было заняться, кроме как следить за тающим в стакане льдом.
Клэр была его, но она никогда не принадлежала ему до конца, как и он ей. И в те мгновения, лежа в кровати мотеля «Сторожка», Мартин просил прощения за свою бесчувственность.
— Конечно, я понимаю, что ты не можешь отправиться в Лондон прямо сейчас, — говорил он. — Просто я устал. Не обращай внимания.
Потом он обещал, что наберется терпения и что, в конце концов, все вернется на круги своя. Они молча лежали на кровати в восемнадцатом номере, и Мартину вспомнилось, как они приехали сюда в первый раз, и как он готовил омлет после занятий любовью. Как жадно они ели в тот день. А сейчас ни у одного из них не было аппетита.
Шли недели, и в моменты просветления Лукас Свифт не мог не заметить, насколько несчастна была его дочь… и Мартин. Закусочная оказалась совершенно неподходящим местом для человека его уровня. Если бы только Мартин мог получить работу в хорошем ресторане или открыть свой собственный! Но у него не было денег. Клэр рассказала отцу про историю с наследством, сам же Мартин никогда об этом не упоминал. Создавалось впечатление, что он принял это как данность и не собирался ничего менять.
Однажды субботним апрельским днем, когда Клэр отлучилась на ближайшую ферму, где фирма ее отца занималась починкой амбара, а Мартин стоял у плиты в закусочной и обжаривал кусочки цыпленка в кипящем масле, Лукас Свифт забрался в грузовик с надписью «Свифт: мастера на все руки» и поехал через весь город к тому месту, которое всегда старался избегать, туда, где стояли высокие дома, зеленели ухоженные лужайки, где нежились на солнышке толстые кошельки и узкие лбы, — на Вершину.
Горничной, подошедшей к парадному входу дома Рейфилов, хватило одного взгляда на Лукаса, чтобы сказать:
— Служебный вход на другой стороне.
Она уже начала закрывать дверь, но Лукас придержал ее рукой.
— Я приехал сюда не для работы, — объявил он. — Я приехал, чтобы увидеть мистера Рейфила. Скажи ему, что это Лукас Свифт… — Он помолчал, а потом многозначительно добавил: — Отец Клэр.
Горничная посмотрела на него крайне недоверчиво, явно сомневаясь в том, что у Эша Рейфила могут быть какие-то дела со старым костлявым работягой, стоявшим на пороге дома с таким видом, будто он является его владельцем, но Лукас продолжал настаивать, поэтому она молча скрылась в мраморном коридоре.
Уже через несколько минут двое мужчин сидели в кабинете Эша Рейфила, буквально физически ощущая растущее напряжение. За много лет до того, как Клэр встретила Мартина, Лукаса наняли, чтобы построить садовую стену в поместье Рейфилов, а когда пришло время платить, управляющий заявил, что выполненная работа не соответствует стандартам, поэтому ему заплатят вдвое меньше, чем договаривались. Лукас пришел в ярость — стена была просто безупречной: кирпичик к кирпичику, швы тщательно промазаны цементом и нигде ни единой трещинки. Он никогда не знал наверняка, стоял ли за всем этим отец Мартина, но был уверен, что именно так и было. Большинство рабочих города за глаза проклинали Эша Рейфила. Годы спустя, когда Клэр заявила о том, что влюблена в сына Эша, Лукас ощутил, как внутри него все кипит от ярости, подогреваемой воспоминаниями о садовой стене, за которую заплатили лишь половину стоимости.
Но теперь, когда Лукас сидел напротив отца Мартина в кабинете Эша, он не думал ни о стене, ни о плате. Он думал только о Клэр.
— Что будете пить? — спросил его Эш.
Лукас покачал головой.
— Ничего, спасибо, — сухо ответил он.
Эш пожал плечами, поднял грушевидный графин, налил себе бокал виски и, не добавляя воды или льда, сделал большой глоток.
— Мартин говорит, что вы украли его деньги, — с трудом произнес Лукас.
Эш посмотрел на него поверх бокала, удивленно подняв брови.