Чтение онлайн

Тата. Румяна?… О, спасибо, Натали… Извини меня.

Натали и Тата заключают друг друга в объятия со слезами, благодарностями, извинениями, прощениями и т. д.

Герцен (Тургеневу). Ты все успел?

Тургенев отрицательно качает головой.

Тата. Можно, я пойду попробую?

Натали. Дай-ка я.

Герцен. Что тут у вас?

Натали слегка румянит щеки Таты.

Натали. Женские дела. Смотри, не выходи так на улицу.

Герцен (Саше). Покажи

Тургеневу, где у нас…

Саша (указывая на лавровые заросли). Там.

Тургенев. Как все выросли. (Саше.) Натали сказала, что ты собираешься учиться в Швейцарии.

Саша. Да, на медицинском факультете. Я буду приезжать домой на каникулы.

Герцен (Тургеневу). Оставайся обедать.

Натали. Он не может, он идет в оперу.

Тата. Я хочу посмотреть на себя в зеркало. (Уходит к дому.)

Тургенев. Да, да, мне и в самом деле пора.

Огарев. А-а. Отлично.

Тургенев уходит вместе с Сашей.

Герцен, Натали и Огарев рассаживаются.

Герцен (пауза). Ну, как ты сегодня? Все еще сердишься? Нет, скажи. Сердишься или нет? Ох, вижу, что сердишься.

Натали. Почему, с чего ты взял?

Герцен. Ты сердишься, не отрицай. Это оттого, что я сказал вчера про вывеску в зоопарке.

Натали. Что ты сказал?

Герцен. Послушай, нельзя принимать каждое случайное слово на свой счет.

Натали. Я не понимаю, о чем ты говоришь.

Герцен. Только теперь не сердись.

Огарев, выведенный из себя, резко уходит к дому. Натали начинает плакать.

И он тоже – одни нервы. Не плачь, пожалуйста.

Hатали. Ему больно. Мы разбили ему сердце. Злейший враг не мог ранить его сильнее.

Герцен. Он пошел выпить.

Натали. А почему, ты думаешь, он пьет?

Герцен. Ах, перестань, перестань. В университете Огарев пил спирт из пробирок.

Натали. Ты все время так прав. Даже когда ты не прав. Ник, который в самом деле прав, один не поднимает шума из-за… из-за этой нелепой мечты о прекрасной жизни втроем, которая возвышается над ежедневной мелочностью, над обыкновенными человеческими недостатками, в основном моими, я знаю…

Герцен. Вовсе нет, только – ты не должна так…

Натали. Если бы только Николай мог любить меня с твоим безразличием.

Герцен. Натали, Натали…

Натали. Нет, я больше так не могу. Я думала об этом. Я уезжаю домой, в Россию. Я сказала Нику.

Герцен. Что?…

Натали. Он говорит, что я не должна приносить себя в жертву, – что я должна позволить себе наслаждаться твоей любовью, но…

Герцен. Как ты можешь уехать в Россию, как ты можешь оставить детей?

Натали. Я могу взять Лизу.

Герцен. Забрать нашу дочь в Россию? На сколько?

Натали. Не знаю. Я хочу увидеться с сестрой.

Герцен. А Ольга? Кто за ней будет смотреть?

Натали. Мальвида будет.

Герцен.

Мальвида?… Откуда ты знаешь? О Господи, почему я все узнаю последним?…

Натали. Я еду в Россию! Я принесла здесь столько вреда. Ник убивается из-за меня!

Звук выстрела. Натали вскакивает и бежит к дому, навстречу Огареву, который держит открытое письмо. Натали, рыдая, падает к нему на грудь.

Огарев. Ну, полно, полно… полно, полно… что такое? Посмотри, что я получил – письмо от Бакунина! – из Сибири!

Герцен. От Бакунина! Он на свободе?

Огарев. Отправлен на поселение.

Герцен. Слава Богу! Он в порядке?

Огарев. Судя по всему, не хуже, чем прежде. Письмо с обвинениями в адрес «Колокола».

Натали (Огареву). Я сказала Александру – я уезжаю домой!

Натали уходит. Герцен берет письмо и начинает читать.

Огарев. И вот еще что. (Достает из кармана конверт.) Из российского посольства – официальное предписание вернуться… Я не могу его исполнить, так что… они теперь не пустят Натали домой, мы оба станем изгнанниками. Она будет ужасно…

Входит Тургенев со своим новым двуствольным ружьем.

Тургенев. Твой сын – шутник. Я его спросил, нет ли здесь у вас хищных птиц, а он весьма любезно позволил мне пострелять в его воздушного змея.

Пятясь, входит Саша. Он тянет почти вертикально бечевку воздушного змея. Тургенев прицеливается и стреляет из второго ствола.

Герцен. Это какой-то сон.

Дрозд поет в лавровых зарослях. Тургенев понарошку прицеливается в него.

Газовый фонарь высвечивает небольшое пространство: угол улицы в трущобах Вест-энда. Слышны пьяные споры, смех, треньканье пианолы. На сцене Огарев и Мэри Сетерленд.

Мэри, 30 лет, находится не на самом дне общества или проституции. По-английски она говорит грамотно, с рабочим лондонским выговором. Огарев говорит на плохом английском с сильным русским акцентом. Нижеследующий диалог не учитывает их произношения.

Огарев. Мэри!

Мэри. Это снова ты. (Дружелюбно.) Хочешь со мной пойти? (Огарев запинается в поиске слов.) Тебе ведь со мной было хорошо, да? (Огарев кивает.) Ну и что тогда лицо такое кислое?

Огарев. Я думал, мы договорились. Но ты права, конечно. И кроме того, тридцать шиллингов – небольшие деньги.

Мэри. Господи, у тебя акцент – просто хронический.

Огарев. Как Генри?

Мэри. О, так ты запомнил, как его зовут.

Огарев. Конечно.

Мэри. Теперь ты послушай меня. Я помню, что ты мне тогда сказал. Но такое легко сказать, за это денег не берут. Откуда я знаю – может, я тебя тогда в последний раз видела.

Огарев. Но я говорил всерьез.

Мэри. Все вы всерьез.