Чтение онлайн

Заставлять его остановить грузовик, и подвергнуть опасности столько жизней — чистый эгоизм.

Когда мы пересекаем мост, по телу бежит леденящий озноб. Он уже трещит по швам, что говорить, когда по нему решит проехать последний грузовик.

И за его рулем будет этот самоотверженный дурак. Мне бы злиться, но это дикость. Я должна понимать, почему он так поступает.

Я боюсь за него. Так боюсь, что ступор накрывает все тело.

Внутри поднимается алчность, эгоизм, злость и упрямство. Я не хочу, чтобы он рисковал своей жизнью ради других.

Не хочу. Хватит. Этого я уже не переживу.

Я не хотела, чтобы это делал Алексей. Не желала, чтобы он подвергал себя опасности, не воспринимала его

Однако, сейчас все намного хуже. И мне, увы, не стыдно ни капли. После того, что я пережила, после того, что потеряла, и какую боль перенесла, плевать хотела на весь мир.

Сан не должен рисковать собой. Его жизнь бесценна для многих людей. Для его дочери. Для меня, в конце концов. Она бесценна для меня.

Однако же, проблема не в том, чего хочу я. Невозможно изменить отношение человека к тому, что он привык видеть, как данность. Сан живет подобной жизнью годами.

Он не Алексей. Сан, вероятно, видел намного большее, если привычно спит в тропических зарослях, а ночью не может подолгу уснуть.

Я до сих пор так мало о нем знаю. Не о том, что было между нами, а о нем. Подобная мысль, снова приводит в сознание. Ранит, задевает душу, прошивает ее острыми иглами, будто рубцы оставляет.

Заметив, как я дрожу в ознобе, старшина Ю на миг переводит взгляд на боковое зеркало, и басовито произносит:

— Он миновал мост. Командир едет за нами, профессор. Будьте спокойны. Он всегда выполняет то, что обещал. Всегда.

Я раздраженно закатываю глаза, и качаю головой со словами:

— Как можно быть уверенным в подобном на острове, который накрывает лава? Старшина Ю, вы мне казались сознательным человеком.

— Он спас мне жизнь во Вьетнаме и Афганистане, профессор. Дважды. Сказал, что я буду жить, и я выжил.

Парень резко меня осекает. В его голосе сквозит сталь, а лицо по-прежнему выражает холодную решительность. Кровь застывает в жилах, пальцы немеют, а по телу бежит дрожь.

— Как ты… Сколько тебе лет? — выдавливаю сиплым голосом.

— Двадцать семь, агашши *(госпожа).

— Как ты попал в Афганистан? — я едва шепчу, а старшина немедля отвечает:

— В составе одного из последних миротворческих контингентов ООН "Рассветный пик". Сейчас база ликвидирована. Как вы знаете, США вывели свой континент из Афганистана, а с ними ушли все дипмиссии. Тогда все было иначе. Тогда "Рассветный пик" был огромным военным объектом, на котором жили тысячи солдат со всего мира. И не только солдат. Я встречал там медиков из Комитета Красного Креста, волонтеров и спасателей. Сотни людей, посвятивших свою жизнь другим людям.

Я ошарашено сажусь удобнее.

Сан был в Афганистане? А где еще? Сумятица из мыслей становится ярким последствием испуга. Сердце, наконец, прекращает колотиться, а взгляд постоянно возвращается к боковым зеркалам. Вид грузовиков приносит ненадолго покой.

Он действительно успел.

— Ты сказал, что он спас тебя, старшина. Расскажи…

— Это не то, что должен вам я говорить, — парень искоса заглядывает в мои глаза.

— Ты бы не стал начинать просто так. Значит, знаешь, что он мне не захочет рассказывать сам.

— Не захочет. Вы правы, профессор. Подобное, вряд ли хочется вспоминать, а тем более рассказывать близким, — парень аккуратно сворачивает в сторону грунтовой дороги.

Видимость становится в разы лучше, и есть возможность снять респиратор. Я стягиваю его, а сделав глубокий вдох, тихо произношу:

— Расскажи. Я хочу знать, старшина. Слово даю, он никогда не узнает, что мне все известно. Просто расскажи, — я устремляю взгляд на парня.

Старшина осматривает мое лицо так, будто ищет на нем подтверждение сказанному. Вероятно, отыскав нужное, он снова возвращается к дороге. Сосредоточенно следит за ней, но все же

— Нам поступил приказ от командования сопроводить до места переговоров одного из главарей группировки Талибан. Сафран считался одним из опаснейших террористов. Но он оказался единственным, с кем еще можно было вести переговоры. Было принято решение устроить встречу с ним, чтобы обменять наших и американских пленных парней, на его двух "братьев по вере". Да только с настоящим шириатом их садизм связан не был никак. Хаял и Шемиль не афганцы. Они из Туркменистана, и были пойманы нашей стороной во время побега во Вьетнаме. И Хаял, и Шемиль — звери, агашши. На их счету пять сотен невинных жизней и три теракта. Американцы удерживали их в одной из Вьетнамских тюрем.

С каждым словом старшины, досада и грусть все крепче сдавливают в тисках грудь. Я, и правда, не знаю, что на самом деле пережил мужчина, в которого влюблена без памяти. Не знаю, и даже не представляю.

— Встреча была назначена во Вьетнаме. Но нас обвели вокруг пальца. Наша тактическая группа спецназовцев прибыла с американцами не для того, чтобы отдать Сафрану его дружков. Оказывается, у американцев были свои планы на него и его подельников. Они выдали их Сафрану сами. До встречи с тактической группой из Кореи. Как только мы сели во Вьетнаме, этих подонков подняли на наш борт сразу. Говоря — мы, — я имею ввиду такую же тактическую группу, но из "Рассветного пика". В ее состав входило двое летчиков, и пять бойцов специального назначения. Среди пилотировавших борт Сафрана был майор Кан, агашши. Когда мы поняли, что все переиграла сторона американцев, которая собралась ликвидировать и Сафрана, и его дружков, выхода не осталось. Нас бросили, и защитить нас было некому. Понимая это, командир Кан отказался лететь дальше на встречу для якобы передачи этих тварей. Мы не были готовы, к тому, что у Сафрана такая поддержка во Вьетнаме. И, конечно же, нас взяли в плен. Пять месяцев, мы провели в таком месте, агашши… — его голос звучит совсем глухо и сипло. Я вижу, как ему трудно, понимаю это, и благодарна, что старшина продолжает: — Вам лучше не знать, что нам приходилось делать, чтобы выжить. Именно тогда, майор Кан сказал мне, что вытащит нас любой ценой. И он сдержал слово, агашши. Он помог нам бежать в тот день, когда Сафран решил продать своих же дружков обратно американцам. Нас приготовили для устрашения, и как рычаг давления на наших сослуживцев. Американцы снова запросили помощи у Кореи. Однако командир знатно смешал им карты. Я не знаю, где мы взяли силы, но ночью перед переброской к заброшенным деревням, сумели выбраться из десятиметровой ямы, и сбежать.

Слушая это, я чувствую, как волоски на голове шевелятся. Пальцы уже не дрожат. Они ходуном ходят, и приходится сжать руки в кулаки.

— Вы пять месяцев просидели… — говорю, а кажется, шепчу убитым, мертвым, и пустым голосом.

— В земляной шахте глубиной в десять метров. Нас почти не выпускали наружу. Когда, кто-то умирал, могли неделями не убирать трупы… Им было плевать, что с нами. Если сдохли, значит, не выдержали. Если выжили, значит, можно использовать, как разменную монету.

Рука сама поднимается ко рту. Я прикрываю его в ужасе, понимая, что едва могу дышать, а слезы сами текут по лицу. И это не фигура речи, это факт.

Я не в состоянии сделать вдох из-за мысли, что в таком пекле находился Сан.

— Теперь, вы понимаете, что раскаленная лава, взрывы и вулкан, для нас с майором ничего не значат, агашши. Ничего… в этом страшного нет. Самое страшное создание, агашши, — человек. Вот, кого нужно бояться. Не мешайте командиру. Не заставляйте волноваться о вас. Вы его слабость, агашши. Если станет сильной его слабость, она прекратит ею быть. Доверьтесь ему. Мы тогда сбежали, а он остался один. Один, агашши. И выжил так же сам.