Шрифт:
Глава 1. Жилище Кузнечика
Ананд был самым счастливым тигрёнком во всей Бенгардии.
Было чудесное летнее утро, и казалось, что лето не закончится никогда. Ананд собирался в школу. Ему только что исполнилось девять лет. Он жил в маленьком королевстве Бенгардия, в хижине, вместе со своим отцом.
Маленькое королевство стояло на острове Буйном. От остального мира Бенгардию отгораживал высокий забор из заострённых, как заточенные карандаши, и голеньких бревён, гладких и холодных, словно камень.
Хижины в деревне держались на земле твёрдо, как коренные зубы, ровными рядками. Добротные были хижины, на века, и простые, но по-своему красивые в своей простоте.
Убранство дома Ананда тоже было нехитрым, если не сказать – скудным. Впрочем, как и в любом другом
Отца Ананда звали Прабхакар. Прабхакар служил кузнецом при королевском дворе, но не имел ни кузницы, ни горна, ни наковальни, ни мехов. Конечно, для всех остальных бенгардийцев в кузнеце без кузни не было ничего необычного, как никто не удивлялся школе, в которую ходил Ананд. Бенгардийцы давным-давно ничему не удивлялись, разве что героическим поступкам и великим делам. Но и для подвигов и свершений в Бенгардии не осталось места.
Почему же Прабхакар был необычным кузнецом? Прабхакар – тигр внешне сухой и тонкий, точно стебель овса, со складкой обвисшей кожи на подбородке, похожей на зоб у индюка или на старый носок. Когда он задирал нос, что бывало, надо сказать, довольно редко, – складка расправлялась. Но внутри, в груди у Прабхакара, билось золотое сердце: он честно отвешивал всем и каждому доброту и любовь, за свою долгую жизнь не выгнал из дома ни одного паучка и умел видеть, как в каждом предмете и вещи говорит жизнь.
Если по неосторожности разбивалась ваза, Прабхакар мог пустить слезинку. Но потом он обязательно склеивал черепки, и вот ожившая ваза уже благодарит его, млеет, как толстобёдрая кухарка. Поэтому из каждого уголка хижины таращилась всякая-всячина: глиняные горшочки, напоминавшие свернувшихся калачиком звериков, и вазочки; тарелки, такие же разные, как планеты в телескопе; фигурки птиц и зверей, вырезанные из дерева и выточенные из камня – простые, как соль или вода, и пёстрые, словно радуга в растоптанной сапогами луже. Крылья, клювы, хвосты у фигурок, некогда сломанные по чьему-то обидному недоразумению, Прабхакар возвращал на их законные места. Но там, где крыло крепилось к спине, а хвост – к заду, не было ни шва, ни ободка, ни горбатых капель клея – ну ничего! И не потому, что он был мастером на все лапы, пусть лапы у него и были такие же золотые, как его сердце, но даже с ними, как ни крути, так гладко не починишь. И это была тайна бенгардийского тигра Прабхакара: в нём горела искра: он закрывал глаза (а чтобы чудо свершилось, нужно их всенепременно закрыть!), и она зажигалась в его душе. А с искрой он мог творить невообразимое и чудесное: шить без ниток, забивать гвозди без молотка, ковать без кузни и вообще являть на свет любые предметы и вещи. Но его тайна не была тайной для остальных бенгардийцев. В каждом тигре и тигрёнке горела искра. И тигрёнок Ананд не был исключением.
Этим утром Ананд спешил на занятие искусного овладения искусством искры. Отец с головой ушёл в работу и мастерил доспехи, как и полагается мастерить искрой, с закрытыми глазами, и не видел, как его сын, с оглядкой вынув из-под подушки какой-то платочек, сунул платочек в сумку. Над столом парили, будто подвешенные на леске, хоть никакой лески не было и в помине, нагрудник с набрюшником, напоминающие рыбу без головы и хвоста. Прабхакар невыносимо медленно водил лапой между чёрными вставками из драгоценного камня обсидиана и цветочным орнаментом, и под лапой проступала красная краска.
Ананд переоделся без помощи лап, одной лишь искрой в свою красную набедренную повязку – повязка сама опоясала его, а её свободный край повязался вокруг его шеи на манер шарфа. Ему нравилась школьная форма: когда он бежал быстрее ветра, повязка парусом вздувалась на его спине и развевалась плащом.
Прабхакар носил повязку другого цвета – зелёного, потому что давно окончил школу, а все взрослые бенгардийцы, за исключением стражников и
королевской семьи, носили зелёную набедренную повязку. Повязка волнисто спадала с узких, зажатых плеч Прабхакара.Сын клюнул отца поцелуем в щёку, и тот полуобернулся, не открывая глаз, но взамен одарил сына щедрой и полной любви улыбкой. Чтобы не отвлекаться от работы, отец попросил сына налить ему в блюдце воды. Но Ананд спешил: он искрой поднял в воздух кувшин, перестарался и наклонил кувшин слишком резко, рывком, – вода полилась через край блюдца, прямо Прабхакару на лапы. Прабхакар дёрнулся, мазнул краской по цветочному узору, и весь его труд пошёл насмарку. Ананд испугался, забыл про искру – кувшин грохнулся на стол, разбился, окатив отца с сыном водой. Сын засуетился вокруг отца, бесконечно извиняясь, но отец убедил сына, что ничего страшного не случилось, и, успокоив, отправил в школу.
Ананд выбежал на улицу, шумно выдохнул, высушил себя искрой и кинул взгляд на королевский дворец. Как известно, у каждого королевства должен быть свой дворец, а Бенгардия была пусть и маленьким, но всё-таки королевством: когда-то давным-давно в базальтовых столбах, помнящих ещё первое бенгардийское племя, тигры выбили искрой ходы, а потом – галереи, залы, покои. Теперь же на столбах, отделанных чёрным камнем обсидианом, раскинулись висячие сады, качались, как змеи, лианы. А между листьями и цветами золотом переливалась на солнце бенгардийская вязь – письменность народа Бенгардии – причудливая и затейливая, похожая на то, как спутываются корни у одуванчика. А ещё вязью был помечен лоб каждого бенгардийца: этот корень одуванчика, бледно-жёлтый, еле видимый, покрывал синюю звезду с тридцатью шестью лучиками, а один из лучиков, если приглядеться, был надломлен.
Почти у самой вершины дворца, на его переднем и заднем фасаде, прободая его насквозь, поднимались два золотых рога, вроде охотничьих. Внутри дворца они соединялись узенькими и крошечными лабиринтами, и, когда в них задували ветра, по всей Бенгардии раскатывался трубный вой – смесь звуков из кошачьего мурчания и урчания кита.
Казалось, какой-то великан с тонкой душой задумал собрать какую-то фигуру типа треугольника, но так и не закончил её и сложил дворец из столбиков, где один столбик был выше другого, и расставил их – как гроссмейстер ставит на шахматную доску ферзя – изящным движением своих великаньих пальцев.
Ананд плотно закрыл за собой дверь, чтобы никакие звуки не отвлекали отца от работы: ни чудесные, ни внезапно громкие и оттого ужасные. Напряжённый труд Прабхакара требовал полного сосредоточения, а без внимания, как ни старайся, искру в себе не разожжёшь. И тигрёнок так бы и побежал дальше по своим делам, если бы не увидел на двери выцарапанную когтём надпись: «Жилище Кузнечика». Он догадывался, кто мог нанести это оскорбление, и стиснул от негодования зубы.
Разумеется, в кузнечике самом по себе не было ничего оскорбительного. Но «кузнечиком» когда-то прозвали его отца двое местных задир – Акил и Фар, двое братьев, старшие ребята, которые обучались в другой школе – школе искусного овладения искусством искры и боевыми искусствами. Прозвали за то, что Прабхакар в своей зелёной повязке, из-за его нескладного сложения, странной походки как-то вприпрыжку и вечного весёлого и мечтательного стрекотания себе под нос очень походил на кузнечика. И, чтобы проверить догадку, Ананд приложил лапу к надписи, закрыл глаза и увидел сначала неразборчиво, а спустя мгновение совершенно чётко и ясно – две голубые ниточки, похожие на те, из которых вяжут шерстяные свитера, – незримые связи. Незримые связи были тем умением, что приобретаешь сразу, как только подчинишь себе искру, – этакая основа основ.
И, не раскрывая глаз, Ананд побежал по нитям, вдыхая рыбий дух – это взрослые возвращались с рыбалки с уловом. Его нос раздразнивала рыжая, кирпичного цвета пряность, которую несли на своих прогнувшихся спинах в корзинах стайки тигриц (он видел их выгнутые оврагами спины, хотя в эту минуту не видел ничего!); он слышал, как на их головах плещется в кувшинах вода, слышал позвенивающий жеманный смех беспечно прогуливающихся молодых тигриц и бряцанье доспехов королевской стражи. Почувствовал, как ветер, подхватив песок из-под лап резвящихся совсем ещё маленьких тигрят, швырнул песок ему в мордочку – пришлось умываться на бегу.