Чтение онлайн

Во-вторых, чтобы одолеть чувство стыда за отказ от иудаизма, Дизраэли призвал на помощь более изощренный способ, и этот способ имел большее значение. Зная, что он никогда не «сойдет» за обычного христианина, Дизраэли явил широкой публике придуманный им сложный образ, который позволял ему оставаться евреем и в то же время пользоваться всеми законными правами прихожанина англиканской церкви. Вот один из его наиболее известных афоризмов: «Я представляю собой пустую страницу между Ветхим Заветом и Новым». Этот образ, не будучи изобретением Дизраэли (он позаимствовал его из пьесы Ричарда Бринсли Шеридана), в точности отражал двойственность его положения в английском обществе. Подобно этой пустой странице, он мог служить мостиком между иудаизмом и христианством хотя бы потому, что в действительности не принадлежал ни к одной из этих религий, а умудрялся как-то учитывать их исключающие друг друга требования, пользуясь неопределенностью статуса этой «пустой» страницы.

Но — не ее немотой. Напротив, Дизраэли много

писал и говорил о своих своеобразных религиозных воззрениях, особенно в первую половину своей политической карьеры. Главная его идея неизменно заключалась в том, что иудаизм и христианство по существу являются одной верой и, подчеркивал Дизраэли, каждая из этих религий должна признать свою зависимость от другой. Как заявляет некий англиканский священник в романе «Сибилла», «второй Завет, без сомнения, является лишь дополнением. Иегова-Иисус пришел, дабы дополнить „закон и пророков“. Христианство есть не что иное, как завершенный иудаизм. Без иудаизма оно непостижимо, так же как иудаизм не завершен без христианства». Эта неоднозначная в богословском отношении аргументация не привлекла последователей ни среди христиан, ни среди иудеев. Однако она оказалась психологически необходимой самому Дизраэли, коль скоро ему надлежало найти компромисс, требуемый от еврея, который хочет руководить христианской страной.

Формально Дизраэли был примерным христианином, принадлежащим англиканской церкви. Он посещал службы по воскресениям, хотя и не так ревностно, как его соперник Гладстон, и причащался. Это позволило ему принести присягу, обязательную для всех членов Палаты общин до 1858 года, в которой содержались слова «верою истинного христианина». Когда он произносил «наша вера» или «наша церковь», он всегда имел в виду протестантизм и англиканскую церковь. «Все благие и здравые законы, — сказал Дизраэли в одной из самых своих знаменитых речей, — зиждутся на нашем приятии Божественного толкования, которым мы обязаны Церкви и в котором Церковь служит нам наставником».

В то же время христианство Дизраэли не мешало ему открыто признавать, что он еврей. Он примирил непримиримое, изменив образ еврейства: в его представлении оно из веры превратилось в национальную принадлежность. Когда Дизраэли говорил «мой народ», а не «наша вера», он имел в виду евреев, не англичан. Он мог бы согласиться с Мозесом Гессом [21] , который писал в своем — одном из первых — сионистском эссе «Рим и Иерусалим»: «Иудаизм как национальность имеет под собой естественную основу, которой нельзя пренебречь, просто поменяв веру, как в случае с другими религиями. Еврей принадлежит своему народу, а следовательно и иудаизму, даже если он или его предки стали вероотступниками». Этот принцип помог Дизраэли преодолеть и свойственную его бабке ненависть к своему роду, и стремление его отца к ассимиляции. Он позволил ему утверждать, что его христианство — никак не измена иудаизму, напротив — это свидетельство еврейской гордости: «Я считаю церковь единственным сохранившимся институтом еврейства и, вне зависимости от того, что она является хранилищем Божественной истины, испытываю постоянную необходимость припадать к ней как к реальному средству, которое не позволяет мне забыть о своем народе».

Помимо крещения 1817 год принес еще два важных изменения в жизнь Дизраэли. Получив наследство от отца, Исаак смог переселиться со всей семьей в более просторный дом в Блумсбери, вблизи Британского музея. В этом доме Дизраэли безвыездно прожил еще двенадцать лет, пока его отец не перебрался из Лондона в загородное поместье. В то же время Бен уже достаточно вырос, чтобы идти в школу. Как христианин он теперь имел право посещать любую привилегированную частную школу; Ральф и Джеймс, когда придет их черед, поступят в Уинчестерский колледж, где окажутся среди отпрысков аристократических семей. Однако Исаак еще не чувствовал себя настолько уверенно, чтобы выбрать подобное учебное заведение для старшего сына. И Бенджамин отправился в Хайэм-Холл, ничем не примечательную школу, где обучалось около полусотни мальчиков, а директором был священник унитарианской церкви [22] , с которым Исаак познакомился в книжном магазине.

В результате такого выбора Дизраэли не смог с начала своей карьеры вступить на ту дорогу, которая обычно приводит англичанина к занятию политикой. В Хайэм-Холле он получил вполне приличное образование, но не первоклассное — уже взрослым он ощущал свою уязвимость из-за слабого знакомства с древнегреческим, владение которым было признаком образования истинного джентльмена. Кроме того — и это еще важнее — в юные годы Дизраэли не смог завязать полезные знакомства, которые для многих

политиков были подспорьем на протяжении всей карьеры. По окончании школы он не пошел ни в Оксфорд, ни в Кембридж, где мог бы познакомиться со многими своими будущими коллегами и соперниками. Вместо этого, проучившись в Хайэм-Холле неполных три года, в пятнадцать лет Дизраэли навсегда отказался от формального образования. Год он провел дома, читая все, что попадалось под руку в отцовской библиотеке. Затем, в 1821 году, он начал стажироваться в юридической конторе и три года готовился к тому, чтобы стать адвокатом. В областях наиболее важных для его дальнейшей карьеры — истории, политике, современной литературе — Дизраэли был самоучкой.

Что же заставило его так рано оставить школу? И снова ответы на этот вопрос нам дают только его автобиографические романы — «Вивиан Грей» и «Контарини Флеминг». В каждом из них герой начинает как одаренный и харизматичный юноша, наделенный всеми необходимыми качествами для успеха в насквозь политизированной атмосфере частной привилегированной школы. Вивиан Грей, пишет Дизраэли, был «подготовлен чуть ли не лучше любого из юных гениев, которых помнят спортивные площадки Итона или холмы Уинтона». Но, как и автору романа, ему не позволили посещать какую-либо из этих знаменитых школ. Любопытно, что Дизраэли приписывает такое решение матери Вивиана, чрезмерно опекающей сына, «одной из тех женщин, которых ничто в мире не способно убедить, что частная школа отнюдь не то место, где детей поджаривают живьем». Возможно, это еще один пункт из перечня его обид на Марию.

Вивиана посылают в небольшую школу, которой руководил Его Преподобие Даллас, где начинается его блистательный взлет. Он получает единодушное признание одноклассников: «До чего ж лихой парень! Весельчак! И готов на все!» Однако превосходство Вивиана вызывает неприязнь и зависть учеников из знатных семей, для которых он «мерзкий щенок». И такое отношение аристократов приводит к поражению «выскочки». Вивиан предлагает ученикам поставить спектакль, что идет вразрез со школьными правилами. Узнав об этом, учитель мистер Маллетт убеждает учеников не идти на поводу у какого-то «смутьяна-чужака», и это слово, чужак, мгновенно подхватывается недоброжелателями Вивиана: «„Долой чужака!“ — кричал Сент-Леже Смит; „Долой чужака!“ — горланила заранее подученная орава». Это необычное оскорбление побуждает Вивиана дать отпор обидчикам, и тут Дизраэли позволяет себе вдоволь потоптаться на своих оппонентах: «Как он бился! Точнейший прямой! Мгновенные блоки!» Но эта схватка кладет конец лидерству Вивиана, и через несколько страниц, после того, как он отомстил Маллетту, его изгоняют из школы.

Скудость сведений о детских годах Дизраэли не дает возможности сказать, имеет ли эта сцена какое-то отношение к действительности. Но когда мы видим, что она повторяется, причем в более жестком варианте, в «Контарини Флеминге», то всякие сомнения, что в ней выражено некое сокровенное переживание из личного опыта автора, исчезают. В этом более позднем и более серьезном романе, опубликованном Дизраэли в двадцать семь лет, герой также начинает как популярный в школе ученик, чье остроумие вызывает общее восхищение: «Каждое его слово встречалось взрывом смеха, каждая веселая нелепица — рукоплесканиями». Контарини особенно близок с юношей, которого называет Мусеем [23] и с которым его связывает романтическая дружба. Однако постепенно наступает отрезвление: он приходит к пониманию, что Мусей и другие друзья недостойны его любви: они самые обычные мальчишки, тогда как он — настоящий гений. Когда вся школа замечает, как переменилось отношение Контарини к Мусею, ученики выступают против него, и их «вождь» бросает ему вызов: «Ты можешь считать себя великим, но мы не вполне понимаем, к чему ты стремишься».

Вскоре, как и в «Вивиане Грее», выяснение отношений на словах переходит в схватку. Однако на этот раз Дизраэли описывает бой не столь живо и не использует боксерских терминов; перед нами тревожная, безотчетная ярость. Контарини уже не владеет собой и избивает противника чуть ли не до смерти: «Я кричал ему как безумный: „Подойди!“ <…> Как только он приближался, я каждый раз в бешеном прыжке пробивал его защиту и принимался молотить его по голове, пока мне не казалось, что кулак проникает в самый мозг; после десяти раундов он рухнул без чувств». Вскоре после этого Контарини навсегда покидает школу.

Сопоставляя эти два эпизода, трудно избавиться от мысли, что такая схватка — это своего рода символичная сцена, действительного или воображаемого противоборства, которое стало определяющим для первого опыта существования Дизраэли в английском обществе вне отчего дома. Он твердо уверен в собственном превосходстве или своей способности подчинять себе сверстников. Опасность же состоит в том, что именно очевидность этого превосходства вызовет враждебность его товарищей, которые будут видеть в нем «чужака». Признание такой исключительности в условиях небольшого однородного коллектива (как школа или парламент) вовсе не обязательно приносит успех, в некоторых случаях все обстоит как раз наоборот, что и ввергло в отчаяние Вивиана и Контарини.