Чтение онлайн

«Разве мало?»

У неё были зелёные глаза.

Это жизнь…

А если камешек так не считает? А если ему хорошо и спокойно лететь в никуда, леденеть в ледяных просторах и просто существовать? Если он вопит на всю Галактику (но его не слышат): «За что? Я ведь просто летел по своей орбите, я никому не мешал, не надо! Уберите с моего пути эту голубую безобразную громадину!..»?

Он всё равно сгорит — падая и светя изо всех своих сил. Это такая неизбежность.

Может быть, его даже никто не заметит…

Мичман Ящиц оказался заметной фигурой на

«Кибероптике». Вахтёр, во всяком случае сразу понял, кого мы ищем, и посоветовал подождать «морского волка» возле проходной — он должен был вот-вот подойти с обеда. В заводскую столовку Яша не ходит, всегда дома обедает. Не потому, что экономит, а скорее, наоборот, поскольку потребляет исключительно молочные продукты с рынка, овощи оттуда же и йодированную водку, приготовленную по особому рецепту. И уж Бог весть, как он умудряется их совмещать, молоко и водку. А всё потому, что в своё время (было это года два тому назад в Охотском море) мичман вконец испортил себе печень радиоактивной рыбой, вот и пришлось ему перейти на молоко и водку. Причём от магазинного молока Яшу ещё круче схватывает, а на рынке брать — какая уж тут экономия! По выходным человек работает на свою печень — все из-за той чёртовой рыбки. И ведь знать-то они, конечно, знали, что рыбка «звенит». Не могли не знать: радиометры у них на борту обязательно были, но жрать-то всё равно хотелось, а на голых макаронах, сами понимаете… Да вот он и сам идёт, Яша Ящиц, наш «морской волк» — вон, видите, верста коломенская, рыжая. Рот до ушей и к бабам цепляется — значит, опять печень скрутило. Когда печень отпустит, ему не до баб — работать спешит. Над цехом пыль столбом, и сюда слышно, как он начальство на херах носит. А вас, Яков Тимурович, дожидаются! Посетители до вас, прям как до генерал-акционера: барышня вот и ваш сослуживец при ней говорят, что с Парамуширу, вы бы мне, Яков Тимурович, рецептик ваш записали, а? Мой-то на днях дембельнулся и вертается скоро, внучок-то мой оттуда же, где и вы были, вертается, и тоже с печенью — запишете рецептик, а? Сколько туда йоду, сколько чего, и как, чтобы молоко не свернулось, а, Яков Тимурович? Приснился мне Славик мой, оттуда приснился, поздравь меня, деда, с дембелем, говорит, вертаюсь, мол, — и улыбается, а самого крутит, уж так крутит…

— Запишу, Иван Васильич, ты мне вечерком напомни, как с работы пойду, сейчас некогда. Привет женихам, красавицы! Парамуширец?

Яков Ящиц был стремителен, улыбчив, резок. Он умудрялся разговаривать одновременно со всеми.

— Да, — сказал я.

— Мичман Ящиц, Отдельный Парусный. Был боцманом на «Тихой Сапе». — Он протянул мне руку, улыбаясь одновременно мне, вахтёру и «красавицам» и успев подмигнуть Хельге.

— Капитан Тихомиров, десант. Командовал полуротой на Парамушире. — Я не решился сразу назвать себя дезертиром, потому что мичман вряд ли отнёсся бы к этому факту сочувственно, а предстоящий разговор был важен, в конце концов, не столько мне, сколько ему.

Яков Ящиц был совсем не похож на «морского волка» — был он огненно-рыж, конопат, высок и неимоверно тощ, но щёки его были неожиданно круглы, а рука оказалась неожиданно тверда и жилиста. И никаких там романтических признаков профессии: ни «боцманского» бобрика, ни вислых усов, ни «палубной» походки вразвалочку, ни полосатого треугольника из-под ворота. Даже непременного синего якорька на запястье, и того не было. Был синий штиль в улыбчивых глазах — затишье перед штормом. Была застарелая боль. Была привычка слышать всех и разговаривать одновременно со всеми. И был тёплый (очень тёплый) вязаный жилет под толстой курткой. Он тоже мёрз мичман Ящиц, побывавший на Парамушире. И он очень старался этого не показывать: куртка, если не присматриваться, выглядела почти как летняя, с небольшим уклоном в демисезонность.

— Извините, господин капитан: сегодня мне действительно некогда. Сожалею, сударыня!.. Иван Васильич, не забудь напомнить. Давайте завтра в нашем Клубе. Во сколько вам удобно?

— Это срочно, мичман, — сказал

я. — Очень срочно.

— Понял. Но вряд ли вы обратились по адресу, капитан: я мало что смогу вам рассказать. Впрочем, ладно. Сегодня после смены. Не беспокойся, Иван Васильич, успею — у себя напишу и принесу. Сударыня, я рад — мы не прощаемся! Наш Клуб моряков на втором этаже «У Макушина», а «Макушин» — вот он — рядом. В семь с минутами — устраивает, капитан?

— Нет, Яков, — сказала Хельга. — Только не в Клубе.

— Даже так?.. — мичман Ящиц перестал улыбаться, втянул в себя щёки и пожевал их изнутри. Сразу и явственно проступила боль, а безмятежно-синий штиль в глазах подёрнулся штормовой дымкой. У него болела не только печень. Болела память. Как у всех у нас, парамуширцев… — Но я действительно почти ничего не знаю, сударыня. Мы просто подобрали их в проливе и доставили на материк, вот и всё. Даже не успели с ними познакомиться, даже накормили не досыта, потому что сами… Ладно. Диктуйте адрес.

Я хотел продиктовать свой, но Хельга меня перебила.

— Это рядом, Яков, — сказала она. — Видишь вон тот дом за озером? А за ним ещё один, чёрный. Отсюда лишь угол виден… Нет, ты не туда смотришь, надо правее… Полуподвал, восьмая квартира. Она одна в полуподвале, не заблудишься.

— Уяснил. Буду в семь пятнадцать, ждите. Иван Васильич, ты раньше сменяешься? Тоже дождись. А вы, капитан, купите-ка водки — полагаю, что понадобится. Клуб десанта у нас далеко, в центре, но «У Макушина» после пяти вам продадут без карточки. Только сошлитесь на меня. До вечера!

Видимо, он почему-то решил, что я не томич, а приезжий. Я не успел (да и не счёл пока что обязательным) вывести его из этого заблуждения.

Мичман опять озарился улыбкой, разогнал штормовую дымку в глазах, показал нам корму и устремился через проходную, на бегу кого-то окликая зычно, вполне по-боцмански… Актёрство тоже разное бывает. Говорят, игра без атрибутов — высший театральный пилотаж. Яков Ящиц выполняет его безупречно. Вот только непонятно, зачем…

Спешить нам было некуда, вахтёр Иван Васильич рассказывал нам что-то о каких-то пацанах, которых мичман Яша спасал где-то там в проливе и чуть не накормил той самой рыбкой, да слава Богу, что не успел. Хельга внимала, всплёскивая руками и старательно делая большие глаза, а я слушал вполуха и размышлял об актёрских данных Якова Ящица.

Подсадка?

Вряд ли: это было бы слишком тонко для НИХ. Тонко да и расточительно расходовать такой талант на капитана Тихомирова. К тому же, печень у него болит по-настоящему, и память тоже, и под своей лишь с виду демисезонной экипировкой он не потеет, а мёрзнет. А играть начинает, когда надевает улыбку. Да, это вполне объяснимо… слишком очевидно объяснимо. Есть тут во всём какая-то чрезмерность — и в самом актёрстве, и в очевидности его психологической подоплёки.

«Вы стали подозрительны, господин капитан…»

«А не соизволишь ли ты, Витенька, заткнуться? Я был таким всегда!»

«И чего достигли, ваше благородие?»

«Пока что не в „Ключах“ и жив!»

«Выдающееся достижение, из ряду вон…»

— Пойдём, — сказал я Хельге. — Надо раздобыть водки. Хотя всё это, по-моему, зря.

Вахтёр, который говорил уже не о спасённых пацанах, а о своём Славике, вдруг обиделся за Яшу и начал мне доказывать, что ничего не зря, что если Яша обещал, придёт обязательно и минута в минуту, и что водка ему действительно будет нужна — оглушить печень и побеседовать спокойно, без этой его улыбочки, от которой мороз по коже…

— Верю, Иван Васильич, — оборвал я его. — Только я совсем не о том. До свидания.

— Передавай привет Славику, дядя Ваня, — сказала Хельга.

— От кого? — удивился вахтер.

— От одной незнакомой рыжей колдуньи по имени Хельга, — сообщил я, уже привычно беря её под руку. — Ну, мы идём?

— Разве я — рыжая? — осведомилась Хельга, едва мы отошли на несколько шагов от проходной.

— Нет, — усмехнулся я. — Это Ящиц рыжий, ты золотая.

— Ему очень больно, Якову, ты заметил?