Чтение онлайн

Она взяла у Мири картонку, тщательно протерла ее тряпочкой и прислонила к стене у двери.

– Я привезла ее с собой, когда ехала в Москву. На память.

Двадцать лет спустя "Курс кораблей" Пауля Клее был продан анонимному покупателю в Берне, в Швейцарии, за восемьсот пятьдесят тысяч долларов. Газеты писали о том, что эта картина, уцелевшая чудесным образом, относится к уникальной коллекции произведений раннего авангарда, принадлежавшей д-ру Мильбауэру, конфискованной нацистами и выставленной ими на потеху публике в Мюнхене среди других произведений "дегенеративного искусства". Прочие картины, числом около шестидесяти, исчезли в мутных волнах военного времени и лишь изредка выныривают, как поплавки, на поверхности беспокойного моря,

имя которому - рынок произведений искусства. Так и было написано в одной из статей: "как поплавки". И на крючок, по словам автора, садятся полновесные золотые рыбы - богатые коллекционеры, не желающие оглядываться на правовую сторону дела: ведь права собственности на бесценные картины принадлежат наследникам д-ра Мильбауэра, покамест не выявленным и не дающим по какой-то причине о себе знать. Известно лишь, что следы прямой наследницы - вдовы покойного доктора Лотты Мильбауэр, в девичестве Рунге - затерялись где-то в русской Сибири, и представляется невозможным выяснить, жива ли она и в состоянии ли незамедлительно предъявить свои права. Известно также, что картина великого Василия Кандинского "Площадь Небесного града" была подарена Лоттой воспитательнице баварского детского пансионата "Корона королей" госпоже Мильгрид Браун, на чье добросовестное попечение были оставлены почти на четыре года двое малолетних сыновей дарительницы, отправлявшейся по зову сердца в далекую Сибирь.

В заключение автор статьи высказывал осторожное предположение, что за сделкой по продаже "Курса кораблей" стоит все же неведомый наследник, стоит, как охотник в кустах, и его мишенями в самом ближайшем будущем станут разлетевшиеся по всему свету шедевры из коллекции Мильбауэра, оцениваемой, по самым скромным подсчетам, в сто миллионов долларов.

Читатели откладывали газету вполне удовлетворенными: интрига захватывала, а сумма завораживала.

– На память...
– повторила Лотта, усаживаясь на ветхий венский стул, случайный в этой комнате.
– Память выделывает с нами странные вещи. Эти "Корабли" покойного Пауля мне здесь дороже, чем камея с изумрудами, которую я обменяла в Москве на мешок гречки: мой Руби болел, в доме было пусто. Хотя, девочка, было бы лучше, если б и камея была здесь... А тебе нравятся "Корабли"?

– Да, - сказала Мири.
– Очень нравятся.

– Почему?
– требовательно спросила Лотта.

– Потому что я сама бы так нарисовала, - сказала Мири, - если б умела.

– Да...
– сказала Лотта.
– Очень хорошо. Многие думают, что Пауль идет от примитивизма, что он и сам примитивист. Какие глупости! Он антипримитивист, единственный в своем роде. Ты понимаешь?

Мири отрицательно покачала головой.

– Ну ничего, - сказала Лотта.
– Я говорю, а ты просто слушай. Сначала я научу тебя вышивать, а потом пойдем дальше. И в этом непостижимая сущность вещей: здесь, - она понизила свой грудной голос почти до шепота, - в аду, немецкая ссыльная будет учить прекрасному еврейскую сироту.

Мири молчала. Ей хотелось научиться прекрасному у этой странной женщины и уехать отсюда в солнечный мир, полный стрекоз и птиц.

– Ты слушала сегодня радио?
– продолжала Лотта.
– Союзники бомбили Дрезден, город горит. Интересно, что там с моим домом...

– Я буду слушать, - сказала Мири.
– А наше Краснополье не бомбили, вы случайно не знаете?

– Краснополье, - повторила Лотта, - Краснополье... Приготовь нам чаю, и я покажу тебе вышивку ришелье. Начнем с трудного, это самое правильное. Хочешь бутерброд с лярдом?

– Я уже ела, - сказала Мири.

– Значит, хочешь, - сказала Лотта.
– Намажь себе и дай-ка мне вон ту большую коробку! Вот тебе иголка, вдень в нее нитку. Не держи иголку, как чайник, держи, как перышко колибри! Вот так, вот так...

Коробка была, как сундук с драгоценным кладом, - заглянув в нее, Мири не отводила глаз. Цветные нитки, шерстяные и шелковые, тонкие как волос и скрученные вдвое, блестящие и матовые, золотые и серебряные, цвета изумруда

и рубина и сапфира, спелой вишни, и зеленого яблока, и полевого василька все это неимоверное богатство полыхало и светилось в нищей пещере сибирского барака. Со дна коробки Лотта достала целую стопку вышивок и разложила на столе.

– Это гладь, это золотник, это болгарский крест, - называла Лотта, и под ее ладонями струились и текли цветы и узоры, павлины и олени, рыбы в море и бабочки над травой.
– Тамбурный шов, ришелье, английское шитье, бисер... Что бы ты хотела вышить?

– Карту Африки, - сказала Мири.

11. Психи среди волков

– Ты на этого Левина особенно не жми, - напутствовал Мирослава Г. знающий Вова из антикварного салона "Ласточка".
– Тут, в Америке, кулаками махать не полагается, тут у них языком надо молотить. Купи ему биг-мак, пусть покушает.

– А если он полицию вызовет?
– скучно предположил Мирослав.
– Скажет: жулик, мол, привязался и вымогает...

– Не скажет он!
– уверенно успокоил Вова.
– У него бабок нет, чтобы спрашивать, он тихо будет сидеть. И еще вот чего: ты америкосам не болтай, что ты князь, они этого все равно не понимают. Пусть ты будешь даже царь им до лампочки. Они тут все равны, все права качают одинаково. Перегиб у них с этим делом, это я тебе говорю.

– Неужели они такие тупые?
– усомнился Мирослав. Он до сих пор считал, что американцы куда умней европейцев, о которых тоже был довольно высокого мнения.

– Дубы, - вынес определение Вова из "Ласточки".
– Дрова.

Клуб психиатров-ветеранов разместился в тесной комнатке, с драным, в подозрительных подтеках ковром на полу. Против двери стояла коричневая фанерная трибуна, в углу, на высоком столике, пыхтела и шипела кофеварка, к ее никелированному боку была намертво пришпандорена солидная медная доска с дарственной надписью: "Ветеранам-психиатрам в память о покойной Лее Грубер. С наилучшими пожеланиями Айнбиндер Моисей Маркович, его жена Хася и племянницы Циля и Гутя".

Ветераны запасались кофе и рассаживались, двигая легкими складными стульчиками и переговариваясь вполголоса.

– Простите, пожалуйста, - подсаживаясь к орденоносному старичку в шляпе, завел разговор Мирослав, - а кто это - Лея Грубер?

– Врожденный идиотизм плюс необратимый дефект речи, - охотно объяснил орденоносец.
– А Моисей Маркович - вон он сидит... Но если хотите чай пейте чай.
– Он указал на заварной чайник, накрытый краснощекой ватной бабой.

– Я сам не доктор, - продолжал приятный разговор Мирослав, - но очень интересуюсь... И мне сказал один мой товарищ, между прочим, тоже ветеран, что сегодня тут будет такой Левин Владимир Ильич. Он где?

– Вон он, - сказал орденоносец, - идет выступать. Опытнейший, чтоб вы знали, специалист! А вы к нему по какому, если не секрет, делу?

– Подлечиться хочу, - хмуро сказал Мирослав.

Левин тем временем подошел к трибуне, протер очки носовым платком и не спеша разложил перед собою исписанные красивыми буковками бумажки.

– Уважаемые коллеги, - начал докладчик, - все мы, несомненно, сталкивались в нашей практике с заболеванием, определявшимся в свое время как "антисоветский синдром". Теперь это интереснейшее заболевание стало ценным достоянием истории, и очистить его от грязи - наш с вами профессиональный долг.

Услышав такое вступление, пожилая публика наставила ухо. Да, было, да, прошло, но зачем же прошлое-то ворошить? За то, что свозили диссидентов в психбольницы, держали их там за решеткой и накачивали аминазином, - за такие дела наивные американцы по головке не погладят, а под статью могут подвести, и никакой синдром тут не поможет. Насторожился и Мирослав: он не любил советскую власть от всей души, втайне сочувствовал мятежным, как лермонтовский парус, диссидентам и не присоединялся к ним лишь по причине робости характера. Среди многочисленных добрых приятелей был у него один, наглядно пострадавший от этого самого синдрома - Николай Саввич Рукомойников, швейцар.