Белый континент
Шрифт:
И все-таки не рисовать он не мог. Закаты и восходы, которыми он любовался во время устройства продовольственных складов, до сих пор стояли у него перед глазами, несмотря на то, что наяву Эдвард не видел солнца уже больше трех месяцев. Небо розовых, бледно-оранжевых, лимонно-желтых и даже зеленоватых оттенков, снег, освещенный алыми, лиловыми или нежно-сиреневыми лучами, серо-черный, искрящийся золотом океан — все это просило, умоляло, а порой даже требовало от Уилсона, чтобы он перенес это на бумагу, чтобы все эти красочные пейзажи не исчезли навсегда с наступлением полярной ночи. Можно ли было проигнорировать столь горячие просьбы и приказы?
Уилсон открыл коробку с красками, развернул обмотанную чистой тряпкой кисть и придвинул поближе две кружки с уже растаявшим снегом. Потом он осторожно брызнул на бумагу водой и несколько секунд смотрел, как расплываются водяные капли, медленно впитываясь в размеченный
С этой минуты невзрачный карандашный эскиз начал наливаться яркой, полной радости и красоты жизнью. Над сиренево-розовой полосой появилась сиренево-голубая, а над ней по листу бумаги расплылось чисто голубое, без малейшей примеси других оттенков небо. Потом на этом небе возникли белые, подсвеченные снизу розово-сиреневым облачка — маленькие и тонкие, похожие на вытянутые полумесяцы или заостренные коготки. А розовые отсветы первой из проявившихся на бумаге полос упали на уходящую за горизонт снежную пустыню, на которой кое-где темнели отброшенные холмами серые тени…
Тихие разговоры друзей и завывание вьюги за стенами дома больше не отвлекали Уилсона от работы, и даже чувство вины оказалось на время задвинуто в самый дальний угол сознания. Он был не в маленьком деревянном доме, где светила всего одна крошечная горелка, он снова был на той самой снежной равнине, которую вот-вот должно было осветить выползавшее из-за горизонта солнце, перед его глазами стояли, накладываясь друг на друга, два пейзажа — тот, что он запомнил, впитал в себя полгода назад, и тот, что теперь рождался на его чертежной доске. Эти два пейзажа были похожи, очень похожи, но все-таки было между ними и какое-то неуловимое, неясное художнику различие, была какая-то мелочь, которая не давала им наложиться друг на друга и слиться в единое целое. Эдвард всеми силами старался понять, где же он допустил ошибку и как ее исправить, но ответ ускользал от него, и все попытки улучшить картину и сделать ее более «живой» оказывались напрасными и только еще больше портили изображение. А времени на то, чтобы спасти пейзаж, оставалось все меньше: бумага высыхала, акварельные краски намертво впитывались в нее, и их цвет уже нельзя было изменить, его можно было только испачкать. Да чего там, кое-где оттенки уже безнадежно смешались и стали грязными!
Уилсон со вздохом отложил кисть и с минуту разглядывал получившийся рисунок, робко убеждая себя, что пейзаж вовсе не плох, и что при дневном свете все краски будут именно такими, какими они были на самом деле. Но он уже знал, что это не так и что все эти малодушные мысли не смогут взять верх и заставить его сохранить неудачную картину. Потому что она все-таки была неудачной, и с этим уже ничего нельзя было поделать.
— В печку! — решительно объявил художник и, подняв еще влажную акварель над столом, резким движением разорвал ее пополам. Со стоявших напротив стола коек раздались разочарованные возгласы. Эпсли Черри-Гаррард даже вскочил с кровати и метнулся к Уилсону, словно надеясь, что еще успеет ему помешать. Но быстро двигаться молодому человеку мешали распухшие от холода суставы, и он, кряхтя и морщась от боли, плюхнулся обратно на койку. А Эдвард уже сложил половинки картины вместе и рвал ее на четыре части, наполняя дом тихим треском и шелестом.
— Ну и зря! — обиженно протянул Черри, возвращаясь обратно на койку. — Красиво ведь было…
Остальные присутствующие вновь недовольно загудели, выражая свое согласие с биологом. Должно быть, пока Эдвард рисовал, они умудрились незаметно подойти к нему и посмотреть на картину, пользуясь тем, что увлеченный работой художник не обращает внимания на происходящее рядом с ним. Однако Уилсон, старательно игнорируя их стоны, еще несколько раз сложил и разорвал неудавшуюся акварель и понес клочки за ширму, к остывающей после недавнего завтрака печке.
— Картины должны полностью соответствовать реальности, — сказал он жестко, вернувшись к своему столу. — Только тогда они будут представлять хоть какую-то ценность.
— Но ведь действительно было красиво, — робко попытался возразить Лоуренс Отс.
— Ну и что? Цвета-то получились неправильные, — Уилсон принялся убирать со стола.
— Из-за какого-то неправильного цвета — сразу в печку! —
снова заворчал Черри, но Эдвард пропустил его слова мимо ушей, давая понять, что вопрос «уничтожения красоты» следует считать закрытым.Роберт Скотт лежал на койке за ширмой, отделяющей его «каюту» от угла, в котором Уилсон устроил себе «художественную мастерскую», слушал спор товарищей и тоже боролся с двумя прямо противоположными чувствами — удовольствием от возможности нормально отдохнуть и тоской, которую навевало на него вынужденное безделье. Он с нетерпением ждал, когда стихнет очередная метель, зная, что работа на морозе не даст ему отвлекаться ни на какие посторонние мысли. Но пока работы не было, и на него накатывали всевозможные сомнения, отогнать которые руководителю экспедиции не удавалось.
Он слушал, как спорили из-за уничтоженного рисунка Уилсон и Черри, и мысленно возвращался на три недели назад, когда они вместе с Берди Боуэрсом вернулись из похода за пингвиньими яйцами. Отпуская их на мыс Крозир, Роберт никак не предполагал, что эта вылазка будет настолько тяжелой и опасной. Наоборот, ему казалось, что Эдвард относится к походу излишне серьезно и снаряжает свою маленькую группу чересчур роскошно, отбирая у остальных зимовщиков необходимые им продукты и керосин. Не раз за те два месяца, пока трое исследователей отсутствовали, Скотт ловил себя на мысли, что ему и оставшимся с ним полярникам приходится экономить топливо и мерзнуть из-за Уилсона и его навязчивой идеи добыть для ученых только-только отложенные яйца императорских пингвинов, добраться до которых было возможно лишь в середине зимы. Нет, он не спорил с тем, что это важно для науки, но главной целью экспедиции все-таки был Южный полюс, а не пингвиньи зародыши! И Роберту не нравилось, что три его надежных помощника, каждый из которых вполне мог бы дойти вместе с ним до сердца Антарктиды, будут тратить силы и здоровье, пробираясь полярной ночью через ледяные горы и пропасти ради каких-то яиц.
А потом, глубокой августовской ночью, Уилсон и его спутники вернулись, и, взглянув на их шатающиеся, с трудом волокущие за собой сани и словно бы готовые в любой момент упасть фигуры, Скотт на какую-то секунду даже забыл о полюсе. Он не раз видел всех членов своей экспедиции уставшими и ослабевшими, его сложно было испугать обмороженными лицами, но таких истощенных людей Роберт не встречал еще никогда в жизни. С них еле-еле удалось стащить смерзшуюся и окаменевшую на морозе одежду, их до утра отпаивали горячим какао, а они лежали на койках, не имея сил даже на то, чтобы отвечать на сыпавшиеся на них со всех сторон вопросы, и истерически смеялись. Этот смех пугал зимовщиков едва ли не сильнее, чем их обмороженные, почерневшие пальцы на руках и ногах, часть из которых лишилась ногтей, и покрытые оставшимися от растирания снегом ссадинами лица. Как вылечить все эти травмы, они знали, а вот прекратить этот страшный смех были не в состоянии.
Отсмеявшись, Уилсон смог лишь с гордостью сообщить, что их поход был не напрасным и они сумели найти и довезти в лагерь три пингвиньих яйца. После этого и он, и Черри с Боуэрсом заснули беспокойным, тяжелым сном и проспали несколько часов, время от времени громко постанывая и вскрикивая. Проснувшись и позавтракав, все трое снова рухнули на койки, с помощью друзей натянули на себя спальные мешки и опять впали в это болезненное и нервное забытье. Роберт слушал, как они всхлипывают и бормочут что-то неразборчивое во сне, и с ужасом думал, что поход к гнездовью пингвинов обошелся для исследователей слишком дорого, что теперь они разболеются и не успеют выздороветь до весны. А возможно, не поправятся полностью вообще никогда. И главным вопросом для него будет уже не то, сможет ли он взять кого-нибудь из них в поход к полюсу, а то, удастся ли ему доставить их живыми домой. «И все это для того, чтобы какие-то биологи, которые из своих кабинетов носа не высовывают, могли узнать, как развиваются никому не нужные зародыши пингвинов, и минут пять порадоваться из-за этого!» — подумал тогда Скотт, но тут же отогнал эту неподобающую руководителю полярного путешествия мысль. А еще через пару дней, когда вернувшиеся с мыса Крозир друзья начали понемногу поправляться и набираться сил, Роберт тоже успокоился. Однако теперь расстроенный голос Эдварда, переживавшего из-за испорченного рисунка, вновь вызвал к жизни те неприятные, заставлявшие его сомневаться в самом главном, воспоминания. Если поход к Крозиру отнял у его участников так много сил и здоровья, что они до сих пор не способны нормально двигаться и очень быстро устают, то что будет со всеми полярниками весной, во время похода к полюсу? И если птичьи зародыши действительно были недостаточно важной целью, чтобы так сильно рисковать ради них жизнью, то разве нельзя сказать то же самое и о достижении полюса? Чем принципиально измерения магнитного поля отличаются от исследования пингвиньих яиц?..