Белый Бурхан
Шрифт:
Догорела сальная свеча. Вторую от нее прижечь? Накладно будет! А при лучинке ничего не видать, да и копотно - мажет сажа бересту, как ни осторожничай, куда с ней ни отодвигайся! Ладно уж... Можно и завтра доцарапать остальное...
Дунул на огонь, дождался, когда глаза привыкнут и лунный квадрат окна выявит себя на плетеной из бросового тряпья дорожке. Постоял, почесываясь и, зевая, сбросил стоптанные валенки, босым пробрался к лежанке, подкатился под горячий бок Аграфены, упал навзничь, глаза прикрыв. Но хоть и опалил их малость чистым лунным светом, все равно плывут коричнево-красные буквицы писанки: "Паше таво Митьяна про Беловодию-страну Аким-стригун брешет. Речные бреги
– Я б лизнул!
– вздохнул Капсим, оттаскивая от головы Аграфены большую часть подушки.
– Опробовал бы вволю дармового добра! Грех малый, ежли от утробы плотской идет, отмолить его можно...
А только врет все Аким-стригун! Не бывает и быть не может на свете дармового добра! Разве что в сказках. Так сказки-то все - брехня чистая, ребятню малую тешить. А в яви-то все надобно своими руками да горбом добывать... Эх, Беловодия-страна... Выдумали тебя нечестивые люди для совращения человеков с праведного пути! А праведный путь - жизнь, политая слезами и потом...
– Что?
– встрепенулась жена, услышав его бормотанье.
– Проехали уже мимо. Спи.
Опять тот же сахар взять. Коль он не купецкий - головами и не фабричный - в ломаном куске, какой в нем грех? Божья благодать! Выходит, и тот, на берегу главной реки Беловодии наложенный, тож, получается, не греховный?
Закачал сон Капсима, придавил его бормоту, только губы теперь одни и шевелились в темноте.
В гиблой нищете жил Капсим. И никого в том не винил - ни себя, ни бога. Одна Аграфена, пожалуй, и виной - таскает каждый год по ребенку, удержу нет никакого! А каждый рот в его семье теперь по нужде лишний.
Вот соседа Капсима взять - Панфила Говоркова. Детей у него тоже полные лавки, а не бедствует. А ведь их деды-прадеды вместе притопали в эти места, с одинаковыми котомками за плечами, с одними палками-посохами в руках, с одной верой в душе и с одинаковыми медными иконками за пазухами. А вот у Панфила теперь скота полон двор и сундуки от разного добра ломятся, а у Капсима - вошь на аркане да блоха на цепи! От чего бы это все? С какой такой благодати и с какого такого греха смертного разошлись-то? Одна отличка у них теперь: Капсим - глухой нетовец, а Панфил - строгий1. Одну закавыку во всем этом, пожалуй, и можно сыскать: ходил отец Панфила Фокей в страну Синегорию, что в Опоньском царстве, но с половины пути возвернулся с малым фартом где-то в горах у Байкала-озера золотишка намыл. С того и зажил припеваючи, все добро свое Панфилу, как старшему в семье, оставив.
Панфил еще парнем был, а уже любил, когда его навеличивали Панфилом Фокеевичем. Потом круто взялся за хозяйство, шиш с маслом остальным братьям да сестрам показав. И женился вскорости складно, взяв единственную дочку калашника Петракея Гольцова - Ольгу. А Петракей в свое время знатным ковалем был, к тому же - единственным на многие десятки верст окрест. Так и прилепилось все одно к одному!
А Капсим - что? Дед и отец были голью голь и сын женился на голи перекатной, сироте горемычной, у которой отец за смертоубийство на каторге сгнил. Вот и вышло:
у Панфила - полтина к полтине, у Капсима - дыра к дыре...
До первых петухов встал Капсим. Пошарил рукой по подушке - нет жены. Плошки-горшки перебирать ушла, чтобы муж на зорьке не приголубил, не заставил всю зиму и лето десятое брюхо таскать... Потянулся Капсим всласть и сон отлетел, будто его и не было. А без сна да без жены чего под дерюгой маяться? Встал, берестяную писанку свою перечел, сызнова за дедовскую иконку сунул. Не до письма,
забавы глупой! День пришел, свои заботы привел!– Жевануть дай чего!
– крикнул жене, влезая в настывшие у порога валенки.
– По делам идти надобно.
– Какие такие дела у тебя сыскались ни свет ни заря?
– зевнула жена. Лежал бы...
– Належусь еще, зима долгая. К Акиму схожу, звал вечор...
– Телепень он, твой Аким! И баба его Дуська - гулена!
– Твое дело, что ли?
Отсопелся Капсим, шапчонку надел, на двор сходил по малому делу, вернулся, сел за стол, кинув на скобленый и еще горячий от кипятка стол мосластые кулаки. Призадумался о житейском, утонул в заботах, и ночное сказочное ушло, будто его ветром выдуло...
Аким сказывал, что на пароме через Катунь, когда помогал Панфилу скотину на ярмарку гнать, знакомых мужиков видел, пешком в Беловодию втроем шли. И имена назвал: Родион, Фрол и Кузьма. Хотел и сам с ними увязаться, Панфил отсоветовал... Зря послушал! Капсиму бы не отсоветовал! Так бы в их ряд и пристроился! Да беда, что нельзя - хвост пушистый некуда девать... Девять на шее, не считая жены! И нужда проклятущая... Кому ее сбыть, как от нее, постылой, отвалиться? А вот Акиму чего на Дуську свою, гулену, глаза пялить? Все едино ведь не укараулишь бабу!.. Вот и зашагал бы с мужиками в Беловодию! Эка беда - ноги поколотить...
Люто гремела пустыми горшками Аграфена, будто варева там у нее на всю деревню! Картошка ведь одна да брюква - чего вымудривать-то?
Поднялся Капсим, в окно глазами сунулся. Синева ночная стояла над деревней, только над далекими горами полоска робкой зари золотым сполохом к самой глыби неба тянулась, ветреный день вела.
Пестрые люди жили в капсимовой деревне, но больше из раскольничьих былых согласий, раздробленных теперь гонорами и спесью на восемь толков. А когда-то лобызались при встрече, будто век не виделись, хотя всего одна ночь минула! Потом православие вломилось клином, и затрещала община, посыпалась, как горох из рваного мешка; колоться начала, как полено в мороз от легкого удара; поплыла в разные стороны, как рваные сапоги по жидкой грязи... Первыми пасхальники пошли на поклон к попу, за ними чадородные откололись, строгие спасовцы к срамному кресту приложились дружно. У нетовцев к попу особой неприязни тоже нету - в господа и они веруют. А с верой самого Капсима можно и в храме на службе побывать. И сходил бы на заутреню, если б не Панфил, что все согласие на своем замке, как амбар, держал! Но только зазря он так, не сдюжит теперь община...
Вынырнуло солнце из-за горы, ударило в глаза, заставив зажмуриться. Вот когда надо было бы святость-то на себя возводить! Поспешил Капсим, раньше времени мыслью, словом и крестом Спаса встревожил! От того, может, и беды гуртом идут, что все у Капсима не как у людей выходит?
Вернулся Капсим к столу, обтер губы, а там уж и миска стоит. Выгреб горячую картошку в коричневом мундире, облупил ее, обжигая пальцы, в рыжую соль сунул, примял. Заметив, что муж еду в рот понес, Аграфена буркнула:
– Сходил бы к Говоркову, помог чем... Глядишь, и одарил бы Панфил Фокеич чем на нашу бедность!
Закашлялся Капсим: вот проклятущая баба! Прожевать путем кусок и то не дала!
Едва Капсим за угол ограды завернул, как бабий шебутной гуд по деревне ухом уловил. Неспроста! Перестрел Капитона Нижника, глаза на него вскинул:
– Чего бабы-то шумят?
– Да поп проповедью страхов на их нагнал! Но Капсим его уже за рукав ухватил:
– Сказывай!
– Беглый Басурман какой-то. Должно - китаеза! Домолились на окошки! Побегали от попа!