Белый Бурхан
Шрифт:
– Лхрамбы Самдана.
– Он погиб в огне!
– Воля покойного священна.
Да, воля покойного священна, тут он прав. Куулар поднял кинжал, протянул его рукоятью вперед:
– Так выполни его волю! Я не буду сопротивляться. По губам черного жреца ползла улыбка, а глаза испепеляли ламу. Нанжин взял кинжал, но тут же выронил его:
– Я не могу!
– Ты умеешь убивать только в спину? Я повернусь спиной.
Куулар снова поднял кинжал и подал ему.
– Я не могу!
– взвыл Нанжин и упал на землю, захлебываясь слезами злости и бессилия.
Куулар
Нанжин корчился на земле, судорожно загребая песок пальцами, срывая ногти и дрожа всем телом.
Стражники привели Нанжина к Гонгору, коротко доложив:
– Вот его кинжал, ширетуй. Он говорит, что хотел убить кого-то из гостей, но не смог.
Кинжал был хорошо знаком Гонгору - он постоянно висел в лаборатории Самдана и вряд ли кто мог предполагать, что будет кем-то и когда-то пущен в ход.
– Тебе говорили, что ты умрешь постыдной смертью?
– Да, это говорили мне вы, хубилган.
– Тебе не кажется, Нанжин, что это время пришло?
– Пощадите! Я буду есть ваш кал и пить вашу мочу!
– Это охотно сделает каждый, верующий в Будду*! Ховрака Базара убил тоже ты?
* Даже естественные отправления организма хубилганов считались священными и целительными. Их даже хранили на алтарях.
– Он сам! Он не смог воспользоваться ядом правильно!
Гонгор махнул стражникам:
– Уведите его в подвал. Им займемся, когда уедут гости.
Стражники взяли за шиворот побледневшего, как лист рисовой бумаги, ламу, сорвали с него священные одежды и плетьми погнали голого через двор к полуразрушенной часовне у глухой стены, отгораживающей монастырь от свалки нечистот. Возле этого меньдона нельзя ни молиться, ни думать о жизни...
Теперь Гонгору предстояло улаживать очередной конфуз с бурханами. Странно, но Куулар и на этот раз отказался от своего права казнить или миловать. Он только сказал:
– Не надо никого наказывать. Реакция у лам естественная: мы слишком загостились в "Эрдэнэ-дзу"!
Краска стыда бросилась в лицо Гонгору: Куулар, которого он знал как охотника за человеческими черепами, проявлял доброту и заботу там, где он хубилган - выказывал свою готовность к жестокости ничем не оправданной! Таким оружием владеет не каждый... Что это? Искренность или верх лицемерия?
– Я не в силах ускорить ваш отъезд. Многое не готово.
– Мы уходим с тем, что есть. Твой дацан, Гонгор, становится для нас опаснее, чем вся русская полиция Алтая!
Побитой собакой явился хубилган в свои покои. Все его планы раскрыты, а сам он высмеян жестоко и оскорбительно. Осталось последнее средство что-то исправить и изменить. Подняв колокольчик, он вызвал даргу Чижона.
– У тебя есть связь с тангутами Цэдэна Шууна?
– Что вы, хубилган!
– дарга стражников сделал обиженное лицо.
– Его подкупают караван-бажи, а не Ламы!
– Он мне нужен.
Чижон заколебался, выдавил неуверенно:
– Я попробую, хубилган...
– Утром я должен услышать твой ответ! Нам необходимо задержать гостей еще на два дня, пока не вернется Дарчин. Пообещай Цэдэну Шууну все, что только ему может присниться во
сне!– Ему хватит вашего имени, хубилган. Хорошо и сладко спал эту ночь Гонгор. Утром, как было условлено, пришел Чижон:
– Баторы Шууны на подходе к дацану. Они согласны встретить наших гостей на любой дороге и вернуть их под ваше покровительство, хубилган"
Потом, помявшись, сообщил, что крысы, живущие в подвале, оставили от баньди Нанжина только хорошо обглоданный скелет.
Гонгор кивнул:
– Благодарю вас, Чижон. Я доволен вашей службой.
...Бабый утонул в думах.
Только вчера Гонгор сообщил ему, что он не может оставить лхрамбу в дацане, поскольку Самдан погиб во время пожара в лаборатории, а миссии Белого Бурхана необходим мудрец и философ: многие законы новой веры надо будет составлять на месте, в горах. К тому же, вернулся гонец Гонгора Дарчин, не принятый таши-ламой: Панчен Ринпоче не собирался менять своего решения.
У Бабыя не было выбора, как не было его и у Гонгора. Да и скрываться от миссии больше уже не имело смысла:
с мудрецом или без него Куулар уведет своих людей, а таши-лама за самовольство спросит очень строго. Потому и поник головой хубилган, завершая их последнюю беседу с глазу на глаз:
– Мы оба потерпели поражение...
Гонгор ошибался: поражение потерпел он один, а Бабий не просто отсиживался в библиотеке, а готовился, по совету таши-ламы, к предстоящему специальному экзамену на звание лхрамбы, обещанное ему после возвращения с Алтая.
Таши-лама был странно добр к нему и не удивился, узнав, что Бабый исполнял волю покойного Мунко. Панчен Ринпоче его хорошо помнил и сожалел, что тот не оправдал возлагаемые на него надежды: удалился из Тибета, поссорился с ширетуем Иволгинского дацана, не сдал положенных экзаменов на высокие ученые звания и зачах в своем дугане, не принеся никому ощутимой пользы. Последнее поручение Мунко выполнял добросовестно и полно, обеспечивая таши-ламу всеми необходимыми сведениями и, если бы он довел работу до конца, то стал бы ширетуем и хубилганом самого большого монастыря не только в Бурятии или Монголии, но и в самом Тибете.
– Не повтори его судьбу, Бабый!
– сказал таши-лама.
– Самое простое в жизни - лень, а убежать от нее- самое сложное...
Вместе с письмом к Гонгору Панчен Ринпоче дал Бабыю один-единственный документ и посоветовал внимательно изучить его.
– В этой молитве соединено все, что необходимо. Эти идеи и мысли надо развивать, к ним уже ничего нового добавлять не надо.
"Раз, два три - вижу три народа.
Раз, два три - вижу три книги.
Первую - самого Благословенного,
Вторую - явленную Асвогошею,
Третью - данную Цзонхавой.
Раз, два, три - вижу три рубежа прихода Майтрейи.
Первый изложен в книге, написанной на Западе,
Второй намечен в книге, написанной на Востоке,
Третий изложен в книге, что будет создана
на Севере.
Раз, два, три - вижу три явления.
Первое - с
мечом, второе - с законом, третье
со светом. Раз, два, три - вижу три коня.
Первый - черный, второй - под водой, третий - над землей.