Белый Бурхан
Шрифт:
От камня к кусту, от куста к дереву, от дерева - между камней по осыпи, летящей из-под ног на головы тех, кто в самом низу застрял...
"Заведет окаянный кержак к самому Макару, который тут где-то своих телят пасет!
– уже с тревогой и досадой думал игумен, перетаскиваясь непослушным телом через очередной камнелом, рухнувший с высокого скального карниза, что и сейчас своими останками висел над головой, закрывая добрую половину неба.
– Его-то, окаянного, злость ведет, он и по облакам грозовым полезет!"
Теперь отцу Никандру и та закрученная по горам тропа, на которой их бросили
Все выше путь, все глуше место. Уж не собрался ли этот кержак прямиком перевалить через сами горы?
Тяжелыми паровиками пыхтели за спиной игумена монахи, открыто постанывая и поругиваясь и тут же торопливо крестя рты: в таком-то богопротивном месте и самого Сатану в утробу запустить не мудрено будет!
Кончился, как оборвался, обрубленный скалами, лес-урман, что шел за ними по левую руку. Отдельные кедры отплясали кривыми ногами свою непостижимую для человека радость на голых камнях, потом и кустарниковая мелочь сошла на нет, мхи и лишайники слиняли пятнами один за другим, поплыла перед глазами песчано-каменная осыпь, будто бреднем ловя ноги, голые камни пошли с острыми бритвенными краями, рвущими одежду и ранящими тело.
Осторожно глянул через левое плечо игумен и обомлел - такой скальный срыв вниз падал, что на душе стало тошно, и по спине не мурашки, а тараканы поползли...
Круче и круче голый камень, раскаленный, как сковорода. Хоть брюхом на него ложись и глаза пяль: одно небо перед носом без конца и края, а внизу желтизна съеденной скотом до земли долины с людским муравейником, вползающим тоненьким ручейком на Ябоганский перевал и катящимся отдельными клубками людей я лошадей к Ян-Озеку... Вывел-таки кержак, не соврал! Теперь пришла-подкатилась забота не легче - на" дно долины сойти.
Пригляделся отец Никандр - та же тошнота, что и за спиной осталась! Рядом лежит на камне Серапион Лапердин, поводя боками, как загнанная лошадь. Поди, и в долине самой слыхать теперь тот его запаленный дых!.. Башкой мотает, слово пояснительное не может на бороду уронить, только рукой тычет куда-то влево.
Да, там настоящая пологая тропа, по которой они все скатятся легко и привычно. Чего тогда ждать?
– Вота, - выдавил наконец Серапион, - все тут, как на ладошке... Ух. мать их, и покуражусь жа!..
Чегат плакал, закрыв лицо руками. Он ничего не успел. Возвращаясь с пастбища, увидел, как какие-то люди вышли из его аила с горящими головнями в руках, сунули огонь под скаты жилища, подождали, когда займется хорошее пламя, не спеша двинулись к тропе, ведущей к юрте Яшканчи и аилу Чалпана, гогоча и помахивая дымящимися в их руках головнями.
– Собачьи зады!-заорал Чегат и во весь опор полетел на людей с факелами, раскручивая до свиста нагайку над головой.
– Что вы делаете, вонючие барсуки? Разве вас этому учил Ак-Бурхан?
Один из факельщиков снял с плеча винтовку, выстрелил, убив под Чегатом лошадь. Она грянулась прямо на камни, подмяв всадника под себя, вывернув ему ногу до хруста в кости. Чегат закричат от лютой боли и потерял сознание. А когда очнулся и пришел в себя, аил уже догорал, и из него не слышалось ни криков, ни стонов, только потрескивала лиственничная кора, раскалываясь от нестерпимого жара.
Чегат
схватился за голову, и тотчас руки прилипли, а когда он отнял их и поднес к лицу, то увидел, что это кровь. Он попробовал встать, выпростав здоровую ногу, но невыносимая боль снова заставила его забыться в беспамятстве.Раскрыв глаза во второй раз, он увидел только пепелище, посреди которого лежал вспухший и черный труп его жены, а чуть подальше от него, рядом со сгоревшим и рассыпавшимся орыном, два обезображенных трупика детей. Чегат пополз к дымящимся останкам своего дома, своей семьи и своей жизни, но снова упал головой на камни без мыслей, чувств...
Слезы пришли, когда он очнулся в третий раз. Это не были слезы горя и отчаяния, это были слезы бессилия и презрения к самому себе - самые горькие слезы на свете...
Он нащупал нож на опояске, достал его и изо всей силы вонзил себе в горло.
Сегодня Ыныбас, Кураган и Чейне должны были проводить Адымаш и Кайонока из долины, помочь им выйти на тропу к Куюсу, где пасет свои стада и отары Сабалдай.
Семью Яшканчи старый пастух в беде не оставит, поможет. А там...
Ыныбас поднял пиалу, коротко взглянул на Чейне:
– Дай Адымаш немного золота!
Жена Яшканчи покачала головой:
– Нет, Ыныбас, я не возьму этого золота. Даже ту монету, что принес Яшканчи, я отдала Чегату... Бурханы отняли у меня все, я у них ничего не хочу и не буду брать!
Кураган не вмешивался в разговор старших. Его дело - отвечать на вопросы, если спросят. Да и мысли его были о другом - о Шине, которую он видел мельком в долине с ее отцом, но не решился подъехать: ссора не ссора, а какая-то змея проползла между ними... Конечно, он сейчас легко может стать богатым - стоит только взять несколько этих больших золотых монет, которых у Ыныбаса и Чейне целая груда... Но ведь он не старик, чтобы покупать себе жену за серебро и золото!
А тетю Адымаш он сам отвезет в аил отца. И Кайонок. вырастет вместе с племянником Курагана, сыном Орузака, будет мальчугану старшим братом... Ну а если отделится Орузак, то и в одном аиле с отцом и матерью им не будет тесно!
Неожиданно в глубине долины захлопали выстрелы, послышались крики, стоны и ругань, какой-то дикий вой и рев многих глоток. Мужчины выскочили из юрты и сразу же попали в мешанину людей и коней, через которую черным клином шла вооруженная группа бородатых и волосатых людей, все крушащая на своем пути. В левом дальнем углу долины полыхал аил Чегата, факельщики рвались к дому Чета Чалпана, защищенного парнями Кара Таина и Уйбалы. Они еще не стреляли, а только теснили винтовками с примкнутыми к ним штыками какую-то рвань, размахивающую топорами и палками
Из-за юрты выскочила группа всадников во главе с Дельмеком и пустила в ход плети, но вместо разогнанных бродяг наплыли хорошо вооруженные и организованные монахи, впереди которых шел "черный поп", высоко подняв над головой серебряный крест. Неожиданно они остановились, упали на колени, взметнув стволы ружей. Раздался не совсем дружный залп, и парни Дельмека посыпались с коней, упали несколько телохранителей Чета Чалпана. Факельщики было снова кинулись к аилу, но их остановил властный голос отца Никандра: