Белинда
Шрифт:
И ты должен меня понять. И ты должен меня простить. Ведь и у тебя была своя история, которую ты так долго хранил в тайне, поскольку история та принадлежала не только тебе.
Не хочу тебя обидеть, но, по-моему, у тебя тоже есть своя тайна. Ты держишь в секрете скорее не то, что написал за свою мать несколько последних романов, а то, почему так упорно отказывался писать романы после ее смерти. Она ведь не только оставила тебе свое имя и свою последнюю волю. Джереми, она просила тебя дать ей вечную жизнь, а ты почему-то отказался исполнить ее желание! И сам прекрасно знаешь, что это правда.
И тогда, терзаемый чувством вины, ты в страхе бежал, оставив
Но даже если я и права, ты уже выбрался из старого дома. Ты создал образ человека, скидывающего оковы. Ты не побоялся приоткрыть передо мной потайную дверцу. Ты впустил меня не только в свое сердце, но и в свой внутренний мир и в свои картины.
Ты дал мне больше, чем я когда-нибудь смогу дать тебе. Ты сделал меня символом своей битвы, и ты обязательно выиграешь эту битву, что бы ты теперь обо мне ни думал.
Но разве ты не можешь простить меня за то, что я хранила секреты своей мамы? Разве ты не можешь простить меня за то, что я заблудилась в собственном темном доме и не в силах найти выход? Я не создала произведения искусства, способного стать моим пропуском на волю. После того как «Конец игры» стал разменной монетой в большой игре, я тоже стала призраком, бесплотной тенью по сравнению с образами, которые рождаются под твоей кистью.
Но обещаю, это не навсегда. Сейчас я в двух тысячах миль от тебя, в мире, который знаю и понимаю, и мы с тобой больше никогда не увидимся. Но со мной все будет в порядке. Я не повторю больше прошлых ошибок. Я не буду больше жить на обочине. Я использую те деньги, что ты мне дал, и стану терпеливо ждать, когда придет мое время и никто не сможет причинить мне зло, а я больше не буду источником проблем для тех, кого люблю. И тогда я верну свое имя Белинда. Я соберу все осколки и постараюсь стать кем-то, а не просто чьей-то девушкой. Я постараюсь стать похожей на тебя и на Сьюзен. Я тоже буду создавать нетленные вещи.
Но, Джереми, я хочу задать тебе самый важный вопрос. Что же будет с картинами?
Я так страстно хотела, чтобы ты их выставил, что, должно быть, надоела тебе своими приставаниями. И все же послушай меня внимательно!
Будь честен по отношению к своим полотнам! Как бы сильно ты ни презирал меня, будь честен по отношению к проделанной работе. Это твои картины, которые раскроются до конца только тогда, когда ты будешь готов, так же как и правда о том, что произошло с тобой и со мной.
И еще я хочу сказать тебе, что ради меня ты не обязан ни хранить молчание, ни соблюдать секретность. Когда придет время и ты созреешь для окончательного решения, никто и ничто не должно стоять у тебя на пути. Используй свою силу, как велел мне в свое время Олли Бун. Ты сумел превратить все произошедшее между нами в произведение искусства. И ты имеешь полное право использовать правду по своему усмотрению.
Никакая сила в мире не заставит меня причинить тебе боль. Здесь ты можешь быть абсолютно уверен.
Этот год, следующий год, еще через год — когда бы ты ни решился сделать свой шаг, — ты можешь рассчитывать на мою преданность. Ты же знаешь, какой сдержанной я могу быть!
Уехав из Нового Орлеана, я сказала себе, что больше не люблю тебя. Я видела ненависть в твоих глазах
и полагала, что тоже ненавижу тебя. Я полагала, что в конце письма обязательно скажу, что ненавижу тебя еще больше, так как ты заставил меня открыть тебе свои тайны.Но знаешь, Джереми, я люблю тебя. И всегда буду любить. Такая любовь бывает только раз в жизни, и она такой и была, а твои картины сделали ее бессмертной. Святое причастие, Джереми. Ты дал нам обоим — мне и тебе — вечную жизнь.
Интермеццо
Идет дождь. Бесконечные полосы косого дождя. Дождь с такой силой бьет по жалюзи, что те прогибаются, и вода заливает потемневшие деревянные полы, огибая полозья кресел-качалок и просачиваясь в комнату. И вот уже черная лужа потихоньку растекается по цветочному полю восточных ковров. На первом этаже вроде бы чьи-то голоса. Нет, послышалось.
Я лежал в постели, на столике возле меня стояла бутылка шотландского виски. Рядом с телефоном. Я не просыхал с тех пор, как от меня уехал Райнголд, с тех пор, как закончил новую картину из серии «Художник и натурщица». И собирался пить вплоть до субботы. А затем снова примусь за работу. Суббота — крайний срок, чтобы положить конец этому безумию. А пока только виски. И дождь.
Время от времени ко мне заходила мисс Энни. Она приносила мне сок и печенье. «Поешьте, мистер Уокер». Вспышка молнии и оглушающие раскаты грома. А затем где-то вдалеке, как эхо, прогромыхал старый трамвай. Вода затекла под обои в верхнем левом углу. Но картинам пока ничего не грозило. По крайней мере, согласно заверениям мисс Энни.
Кажется, кто-то ходит по дому. Нет, просто скрипят старые доски. Надеюсь, мисс Энни не вызовет доктора. Она не посмеет так со мной поступить.
Я был в полном порядке, пока почти не закончил последнюю картину из серии «Художник и натурщица». Они запечатлены в момент отчаянной потасовки: он бьет ее наотмашь, она падает навзничь. А потом я принялся сам себя обманывать — один стаканчик, два, три… Какая разница, ведь остался один только задний фон. И телефон больше не звонил. Он теперь работал исключительно в одну сторону. Я звонил Марти, Сьюзен, Джи-Джи с одной отчаянной просьбой — найти ее! Моя бывшая жена Селия заметила по данному поводу: «Джереми, это просто ужасно. Не вздумай никому рассказывать!»
«Оставьте меня в покое! Мне все равно. Все равно!» — крикнула мне Бонни, прежде чем повесить трубку, и больше уже не отвечала на мои звонки.
На самом деле, когда Райнголд уходил, я уже был под градусом. Он хотел, чтобы картины немедленно доставили в его галерею. Но я ответил твердым «нет». Я не хотел их отдавать, пока не доработаю. Но Райнголд заявил, что вернется через неделю после ближайшей субботы. Словом, у меня одна неделя на то, чтобы закончить последний холст, составить подписи и сделать последние приготовления. Таким образом, к субботе необходимо как следует протрезветь и взяться за дело.
Ну же, Белинда, позвони! Дай мне еще один шанс!
Любовь, которая бывает только раз в жизни, разве ты забыла? «Сейчас я в двух тысячах миль от тебя…» — писала ты. Где? Где-то через Атлантику? «В мире, который знаю и понимаю…»
Картина «Белинда в „Конце игры“» тоже закончена. Ее лицо и лицо Сьюзен написаны превосходно. Без дураков, как сказала бы Сьюзен Джеремайя. А какой красивый голос у этой женщины: по-техасски резкий и в то же время мягкий. Я позвонил ей в Париж, и она сказала: «Оставайся на месте, приятель, мы найдем ее. Она не такая чокнутая, как ее мамаша. Она с нами так не поступит».