Чтение онлайн

В комнаты, устеленные дорогими коберецами [18] хлынула чернь в лаптях и опорках, немытая, нечесаная, хлынула в покои, которые кроме служанок никто из черни не видел. Мужики обшарили весь дом, под койки лазили, все шкафы раскрыли. Никого не нашли. Тогда в ярости снова пустились по дому. Срывали с окон легкие, как пух, кружевные занавески, переворачивали ногами коберецы, швыряли стулья и опрокидывали тяжелые дубовые шкафы. В опочивальнях разодрали подушки и пуховики. Невесомое перо, будто первый снег, взлетало к потолку и падало, кружась, на вылизанный до блеска, желтый, натертый воском пол. В кухарских покоях били посуду. Со звоном рассыпались кубки, отлитые из дорогого стекла.

Не обминули чердак и подвалы.

Невесть откуда появился Карпуха. Он похудел, сгорбился, только глаза его пылали. Изредка Карпуху крутила хворь, и он терял рассудок на несколько дней. Бабы его поили зельем, и, отлежавшись, вставал желтый и слабый. Теперь неведомо откуда в нем появилась сила бежать со всеми сюда, в шляхетный город. Карпуха поднял над головой костлявые кулаки.

— Огнем палить мучителей! — кричал он.

— Поймали, поймали!.. — раздалось несколько голосов.

Кого поймали, было неизвестно, и шумная толпа хлынула к конюшне. Оттуда вытащили трясущихся и бледных кухара, а за ним садовника. Оба зарылись в сено. Кухар не мог вымолвить ни слова. Упал на колени перед мужиками, обхватив голову. Садовник скрестил на груди руки.

— Бежал пан войт…

— Знамо, что бежал!

— Говори куда!

Над головой садовника сверкнула коса. Тот со страху упал. Шаненя схватил садовника за ворот и поднял с земли.

— Говори!

— Каханые-родные… — взмолился садовник. — Ходом бежал…

Толпа ахнула и загудела.

— Тайный ход есть?!.

— Показывай, где зарылись кроты!

Садовник трусцой побежал к амбару, который был в самом конце двора. За амбаром — стена шляхетного города, а от нее спуск к Пине, заросший акацией и лозой. Садовник раскрыл амбар, и мужики увидели лаз в подземелье. Опуститься в него не решились. Да и не было в том надобности. Садовник сказал, что ход ведет к берегу Пины и выводит к панскому птичнику, до которого менее полверсты.

Побег войта Луки Ельского еще больше распалил мужиков. С обезумевшими лицами они носились по шляхетному городу.

— Смерть иезуитам!

— Смерть!..

Под амбар подложили охапку соломы и выбили искру. Белый, едкий дым потянулся по земле, обволакивая деревья и дома шляхетного города. Кто-то принес весть, что часть рейтар, которая не успела перебраться мостом через Пину укрылась за стенами иезуитского монастыря, а монастырь тот обложили казаки. Мужики побежали на помощь.

Было утро. Ветер растягивал туман, который висел над Пиной, шевелил осоку. Сухие стебли качались над водой и шуршали, пугая птиц, что слетались к реке из необычно шумного города.

Первые часы восстания для Ивана Шанени были как сон. Все вертелось, словно в цветной карусели, и он чувствовал себя растерянным и беспомощным. Все, о чем думалось раньше долгими ночами, о чем говорил с Алексашкой и Ермолой Велесницким, оказалось совсем не похожим на то, что происходило в это утро. Гневные, взволнованные лица ремесленников, бородатая чернь со сверкающими глазами, мушкетные выстрелы, порубленные рейтары и казаки на базарной площади да стремительный натиск казацких сотен — все перемешалось и стучало в виски. Еще вчера вечером Иван Шаненя думал, что соберет мужиков и работный люд на базарной площади, раздаст им сто бердышей и сабель, припрятанных в телеге, и все разом ударят в спину рейтарам, если те встретят казаков возле ворот. Все планы рухнули. Влетев через Лещинские ворота, сотня казаков помчалась к воротам Северским, порубила стражу и рейтар, впустила в город остальные сотни. Затем с двух сторон зажали шляхетный город. И перехватить мост через Пину вовремя не смогли. О тайном ходе ни Шанене, ни Велесницкому и думать не приходилось. Теперь только понял Иван: войт Лука Ельский еще вернется под Пинск и приведет войско.

Не ожидал

Шаненя, что так дружно поднимутся мужики. Еще больше удивился, когда увидел Гришку Мешковича с топором. Не хотел Мешкович слушать о восстании. Теперь понял, что людское горе — не камень на дороге, не обойдешь стороной. Был он христианином и останется им же…

Когда Шаненя привел мужиков к монастырю, там уже шумели казаки. Прискакали Небаба с Любомиром. Джура, соскочив с коня, приложился ухом к воротам, прислушался и, отчаянно ругаясь, застучал сильным кулаком.

— Видчыняйтэ, бисовы души, бо ж посичэмо всих!..

С монастырского двора ответили:

— Священное место сие, и недозволено тебе стучать, не впустим!

— Не впустишь — сами войдем и долго трактовать не будем. Открывай, душа из тебя вон!

— Не ты первый и не ты последний богу будешь ответ давать, здрайца! За то, что опришек в, тайный сговор втянул, наказан будешь господом…

— У меня свой бог и плевать хочу на ересь!

— Не откроем, — ответили за воротами.

— Ломай, браты! Довольно баить!

Шаненя вспомнил, что в проулке, неподалеку от монастыря холопы ставили хату. В траве лежат тяжелые пятиметровые бревна.

— Давай, мужики, тараном прошибем.

Небаба сидел на лошади, поглядывал, как тащили мужики сосновое бревно, которое еще не успели ошкурить. Бревно дружно подхватили казаки и с ходу ударили комлем в ворота.

— Взяли сильнее! — командовал Любомир.

— Дружно!..

— Открывай, нечисть!

Дубовые ворота с черными крестами жалобно взвизгивали и дрожали после каждого удара. А за воротами во дворе стояла тишина. Небабе не очень хотелось обкладывать монастырь. Гетман Богдан Хмельницкий строго наказывал: войну ведем с войском Речи Посполитой. Монастыри и костелы не трогать. Но здесь уж не его воля. Мужики сами свои давнишние счеты сводят, и препятствовать тому Небаба не будет.

Бревно ухает в ворота, как в огромный бубен. Плохо поддаются дубовые створки. И все же после каждого удара выгибаются пружиной. Еще крепче держит железная завала, хоть и расшатали ее. Еще удар, еще…

— Налегай, мужики!

— Сильней берите! — кричит Ермола. — Разом!

Затрещали ворота. После сильного удара внезапно вылетел крепкий пробой. Покатилось брошенное бревно, и две половины разошлись со скрипом в стороны. На широкий монастырский двор, усыпанный желтым песком, хлынули мужики и казаки.

Двери монастыря были непрочными — слетели с петель сразу, и казаки ворвались в прохладный полумрак. Словно привидение встала на пути стража — пикиньеры с протазанами. Широкие отточенные копья зловеще сверкнули и застыли, нацелившись остриями в лица. Только они не могли удержать и устрашить нападавших. Завязалась короткая схватка. Тишину, что дремала здесь два столетия, разбудили выстрелы, крики, скрежет железа и топот ног. К Алексашкиной груди метнулось широкое лезвие. Чудом успел увильнуть в сторону, и сразу же захватило дыхание. Все же копье чиркнуло по руке у плеча, разорвало кожу. Пикиньер промахнулся и, не выпуская оружия, полетел к Алексашкиным ногам. А на пол его положил топор. Кто доконал пикиньера, Алексашка не заметил. Первые ряды стражи были смяты, и наступавшие неудержимой лавиной пошли вперед.

Побросав протазаны, остальные пикиньеры разбежались. Казаки пустились за ними, топая по гулкому полу. Добежав до алтарей с образами, обсыпанными драгоценными каменьями, ударили саблями по ненавистным ликам…

Осмелев, за казаками пошли мужики и, наконец, дали волю гневу, что накопился в сердцах. Вытащили из камор хоругви, атласные и китайчатые гербы. Затрещала старая материя, поднимая облако пыли. Разлетелась в клочья серебряная парча; по мозаичному полу со звоном катились латунные подсвечники и всякая утварь. В кельях нашли трех перепуганных служителей. Те стояли на коленях перед образами и едва шевелящимися губами шептали молитву. Служители смотрели на казаков пустыми, отрешенными глазами, еще не понимая, что минуты их жизни предрешены.