Башня Ярости: Всходы ветра
Шрифт:
— Вот так, подруга. Не стоит, чтоб за дела Кэрны спрашивали с других. Прыгай в лодку. Я тебя отвезу в одно местечко…
«Одним местечком» оказалась гостиница на берегу Льюферы. Маркиз ушел, оставив кошелек и не побрезговав расцеловать спасенную в обе щеки. Онорина осталась на попечении хозяйки, предоставившей ей сколько угодно горячей воды, мыльного камня и сушеных трав.
Справившись с помощью череды, тысячелистника и камнелазки с отвратительным тюремным запахом, одевшись во все чистое и отдав должное мясному пирогу и красному авирскому, спасенная задумалась, как быть дальше. Из Мунта нужно
— Не надо вставать, — голос был мягким и как будто знакомым, — в поклонах нуждаются лишь ничтожества.
— Сигнор Рафаэль?
Онорина робко улыбнулась своему спасителю, но тот в ответ лишь покачал головой. Женщина присмотрелась. Ее гость очень походил на маркиза Гаэтано, но это был другой человек. В золотистых, а не черных глазах не светилась дурашливость, готовая смениться гневом или желанием, они смотрели пристально и спокойно. Незнакомец был старше Рафаэля и несколько тоньше в кости.
— Онорина, — похожий на маркиза человек улыбнулся, и улыбка была грустной, как на иконе. На иконе? В углу ничего не висело… — Я — Эрасти Церна, и я избрал тебя из всех.
— Меня?
— Тебя. Твоя душа не знает злобы и лжи, ты сможешь открыть глаза простым людям. Ты пойдешь по Арции, дева Онорина, и расскажешь людям, что король жив. Истинный король. Александр Тагэре. Он вернется и призовет к ответу предателей и лжецов. Те, кто хочет спасти Арцию, спасти Тарру, спасти свою душу, должны встать под твою сигну, дева. Сигну с белым волком и луной.
— Дева? — выдохнула Онорина. Она не сомневалась ни в том, что пьяна, ни в том, что и впрямь говорит с Эрасти. Только святой ошибся, пришел не к той, кто ему нужен. — Я непотребная девка… Да и то раньше была, а теперь и на это не гожусь.
— Дева Онорина, — строго сказал Церна, но в янтарных глазах мелькнула усмешка, — не спорь с тем, кто знает лучше. Ты — дева, и ты — моя избранница. Зеркало подтвердит. Женщины верят посеребренным стеклам больше, чем святым, и они правы. Иди по дорогам Арции и поднимай народ. К Светлому Рассвету правду должны знать все. Александр жив. Он вернется. Пьер — детоубийца, лжец и узурпатор. Циалианки — его пособницы. Они — Зло!
— Как есть зло! — согласилась с детства ненавидевшая капустниц Онорина.
Эрасти поднял руку. Мелькнуло кольцо с длинным черным камнем. Женщина вздрогнула, когда горячие пальцы коснулись ее лба, по всему телу пробежала горячая волна. Золотистые глаза оказались близко-близко, Онорине показалось, что в них отразилось поле зрелой ржи, два клена на холме, быстрые облака. То, что она не вспоминала много-много лет. Она так и не поняла, вышел ли святой через дверь, исчез или вернулся на свою икону и сколько времени она просидела за столом. Нет, это был сон, только бы ей проснуться в милой харчевне, а не в сырой камере. Если ей приснился Эрасти, мог присниться и Рафаэль. Они так похожи.
Женщина зажмурила глаза и вновь открыла. Ничего не изменилось.
Уютная комнатка, оплывающая свеча, в углу — икона, на столе кувшин. Может, ущипнуть себя за руку или кольнуть булавкой? Рина проделала и то и другое, если это и вправду сон, то разбудить сама себя она не может. А зеркало тут есть, она видела. Онорина встала, взяла свечу и подошла к туалетному столику. Из туманного стекла смотрела давно забытая деревенская девчонка лет семнадцати с короткими толстыми косицами, высокой грудью и нежными нецелованными губами.2896 год от В.И.
Ночь с 19-го на 20-й день месяца Сирены
ИФРАНА. КЕР-АНТУАН
Базиль оставил Антуанетту на попечении перепуганных служанок, отправил конюха за медикусами и стражей, спросил перо и бумагу, написал и разослал несколько записок и вернулся к Альберу. Графа перенесли на обитый кожей диван, раздеть он себя не дал — боялся потерять сознание. Базилю стало не по себе, когда он столкнулся глазами с раненым, но арциец взгляда не отвел.
— Что с этой шлюхой?
— Вы несправедливы к графине. Я отвел ее в дом и оставил на попечение служанок. Ей нужно лечь. В ее положении…
— Я знаю про ее положение, но не знаю, кто в нем виноват.
Базиль прекрасно знал, кто виноват, и полностью разделял мнение прозревшего Альбера насчет шлюхи, но Вардо умирал, и Гризье укоризненно покачал головой:
— Сигнор Альбер, если б не ваши раны и не уважение, которое я к вам питаю, я бы вынужден был вас вызвать на дуэль за клевету на кузину моего погибшего друга.
— То есть?!
— Вы еще не поняли? Странно… Хотя чего удивляться, мы все глупеем, когда речь заходит о нашей семье. Мать не собиралась убивать Филиппа с Алеком, она просто хотела стать королевской тещей…
— Базиль! Если вы что-то знаете…
— Вы можете читать?
— Пока да. От таких ран, как у меня, умирают два или три дня.
— Тогда я подержу письмо у вас перед глазами. Читайте.
Вардо читал, а Базиль лихорадочно подбирал слова. У Луи Трюэля вышло бы лучше, но не всем же быть «волчатами». Ладно, он тявкнет, что сможет.
— Что это? Это не рука Антуанетты!
— Это письмо, которое мне принесли. Почерка графини я не знал, но я бы не усомнился в подлинности и явился на встречу… Что я и сделал, только позже. Я был уверен, что сигнора догадывается о заговоре и, зная, что вы и Морис правды ей не скажете, хочет расспросить меня. Мне повезло, я задержался у любовницы и опоздал к назначенному часу. А вот Антуанетта пришла вовремя…
— Ты хочешь сказать?! — Вардо рванулся к Базилю и, побледнев от боли, осел на подушки. Арциец опустился на колени рядом и взял графа за руку.
— Клянусь вам, — широко распахнутые фиалковые глаза прямо-таки излучали искренность, — Антуанетта пришла на свидание со мной. Ее тоже выманили подложным письмом. Вот оно.
— Это ваш почерк!
— Сначала мне самому так показалось, но я шут, а не пошляк. Я никогда не употребляю выражений вроде «вопрос жизни и смерти», да и…
— Вы подписываетесь или полным титулом, или инициалами.
— Что поделать, арцийские нобили слишком долго мне объясняли, что имени Гризье следует стыдиться… К сожалению, ни Морис, ни Антуанетта этого не знали.