Чтение онлайн

Соблюдая все мыслимые и немыслимые предосторожности, прибыли в Кану Иоанна с Хузой. Я корила подругу за этот приезд, я выговаривала ей и сердилась. Но была счастлива в душе. Увы, у меня не так много близких. Конечно, я не юная девственница, которую будут развлекать, петь ей и играть, перед приездом жениха. Но мне необходимы люди, которые будут рядом со мной в этот день. Они составят свадебную процессию, и, поддерживаемая их присутствием, я пойду в свой новый дом самой длинной дорогой, чтобы получить пожелания добра от возможно большего числа людей.

Но вот тут я ошибалась. Меня всё же развлекали в ожидании жениха, почти как юную невесту. Ибо, даже не получив одобрения нашему браку от оставшегося в Назарете Иакова, Мариам, моя свекровь, нашла в себе силы приехать сама. И даже настояла на том, чтобы привезти Его братьев и сестру. Юная Рибке, жизнерадостная, общительная, тут же нашла себе подругу в лице моей Марфы. И привела в дом тётки своих здешних подруг. Привыкнув сама быть развлечением для многих, я оказалась

вдруг развлекаемой, увеселяемой множеством людей. Это было странное ощущение, и, полагаю, важная причина тому, что глаза мои без конца увлажнялись слезами.

Встреча со свекровью несколько выбила меня из колеи, но вовсе не потому, что я увидела её неудовольствие или гнев. Напротив, она казалась довольной, и даже — весьма обрадованной происходящим. Придя в мою комнату однажды, когда я оставалась одна, а это теперь случалось нечасто, она подошла ко мне близко. Обхватила мое лицо ладонями — странно, совсем как когда-то Главная Жрица! Рассматривала меня, не говоря ничего. Отпустив, отошла в дальний угол комнаты, повернулась ко мне спиной. Мне казалось, она плачет, но я не смела её утешать. Так мы и стояли по разным углам комнаты, и молчали. Только уходя, покидая свой угол, она повернулась ко мне лицом. Странно, что глаза её при этом были сухими, я же была совершенно уверена в том, что она плачет! Она сказала поразившие меня слова:

— Ты такая красивая! И он тебя любит… Может, тебе и удастся уберечь Его от собственной судьбы? Я не умела этого.

С тем и ушла.

И вот настал вечер, когда сквозь звуки флейты Марфы, и барабанов девушек, мы расслышали на дальнем конце улицы крики:

— Смотрите, смотрите, жених идёт!

Крики эти приближались, становились слышнее. И я встала, чтобы встретить Его. Ибо Он был женихом, и когда бы Он ни захотел придти, надо было быть готовой выйти к Нему навстречу…

Шествие наше по улицам города я, право, плохо помню. В народе говорят: «Каждый человек, от шести до шестидесяти, пойдёт за свадебным барабаном». Так это и было — весело, шумно, пёстро. Мы с Иисусом не были обычной парой, это правда, но свадьба наша была просто свадьбой, с соблюдением обычаев и традиций. Так странно было видеть — обращенные ко мне! — радостные лица, слушать благословения, произносимые для меня.

Я волновалась, мне мешала моя одежда, столь непохожая на всё, что когда-либо я носила. Я была завернута в какой-то кокон из ткани, похожий, по-моему, более всего на кокон шелковичного червя. Он мешал мне свободно двигаться, и путался не только в ногах, но, казалось, по всему телу. Однако не приходилось сопротивляться этой, вдруг обрушившейся на меня, для кого-то обыденной и нормальной, для меня — весьма странной жизни.

Помню почему-то очень чётко чашу с вином, поднесённую нам под пологом [248] . Мы отпили по глотку, и выслушали семь благословений. И снова отпили по глотку. Мы разбили наши чаши [249] . И вошли в дом, и там получили возможность остаться вдвоём. Всего на несколько мгновений. Но в нашем собственном доме, с полным правом быть наедине, в подтверждение свершившегося брака.

Наверное, кокон пострадал от первых наших объятий, и пострадал весьма. Но ни я, ни Иисус не сдержали порыва друг к другу. Сразу, как за нами захлопнулась дверь. Не так уж много нам дали времени. Как будто только что нас оставили одних, и вот уже слышен голос Марфы, а я не могу, не в силах оторваться от Его губ. Да и Он, впервые не ощущая на себе давления долга, Закона и чего-либо ещё, что так часто разверзало пропасть между нами, не хочет разомкнуть рук, не отпускает меня. И оба мы ощущаем боль, когда приходится всё же оторваться друг от друга в угоду зовущим нас голосам. Как предвестник той боли, что ещё придется пережить потом, в том мучительном времени, о котором я ещё ничего не знаю, да и не хочу знать.

За свадебным столом, что могло там быть? То же, что за любым свадебным столом. Потоком неслись благословения и пожелания. Реками изливалось вино. По обычаю, исполнялись любые наши желания [250] . Любые, кроме одного, пожалуй. Самого заветного желания: оставить нас вдвоём на нашей общей теперь постели. И надолго, очень надолго, может, даже навсегда…

Два человека, от которых зависела наша с Ним судьба, впервые предстали передо мной именно в дни свадебного торжества. Первый полюбился мне разу. Иосиф, дядя моей свекрови, тот самый родственник, что

подарил Иисусу наш дом. Дом был небольшим, но чудесно устроенным. Всё, как хотелось — плоская кровля, где мы встречали рассвет, шесть светлых комнат, участок земли с виноградником под стенами. Не так уж много мы в нём и жили, скоро Иисуса позвала Его судьба. Но дом остался в памяти. Как первое место, что могли мы назвать своим, где мы впервые не спали до утра, сплетая тела в ласке. Это не забывается. Я бы могла позволить себе покупку такого дома. Но муж мой не принял бы подобного подарка по многим причинам. И мое уважение к Иосифу не зависело от количества потраченных им денег. Мне не раз приходилось сталкиваться с людьми, чьи доходы немало превышали то, с чем согласилось бы даже самое богатое воображение. Много ли среди них было тех, кто расщедрился бы оторвать от себя даже такую долю? А не попрекать одариваемого всю оставшуюся жизнь? Иосиф сделал то, что сделал, с редким душевным благородством. Создав впечатление, что остался ещё и должен нам с Иисусом.

Он был распорядителем на свадьбе. Это он, задолго до свадьбы, позаботился о чистоте и уюте в доме. Это он снабдил нашу комнату кроватью с пологом. Он побеспокоился об устройстве комнаты для Иоанны, которая не могла находиться долго в общем для всех помещении. Он накрывал столы с помощью нанятых им людей. Семь дней почти не прерывающегося праздника в доме, закрытом для свадебного пира [251] — это немало. И всего хватило, всего было с излишком.

Хотя, нет… Не совсем так. Об этом надо рассказать, ведь это так и осталось неразрешимой для меня загадкой. На третий день, вечером, нас с Иисусом отозвала моя свекровь. Мы вышли в сад, где рядом с бочонками с вином стояли озабоченный чем-то Иосиф и незнакомый мне человек. Впрочем, я видела его мельком в числе тех, кто шёл в свадебной процессии, и позже, в доме. Я не уверена, но что-то подсказывает мне, эти глаза уже мелькали не раз в толпе окружавших Иисуса людей. И высокая, нескладная фигура мне знакома. Только раньше он прикрывал лицо накидкой, и растворялся в море народа, как только мой взгляд останавливался на нём. И не только мой взгляд. Он, по-видимому, не выносит внимания к себе, и любопытные взоры не то чтобы смущают, нет, — смутить подобного человека трудно, и даже невозможно. Просто он хочет быть незаметным, и исчезает как тень при малейшем подозрении, что вызвал к себе интерес. А теперь я получила возможность рассмотреть его поближе. Высокий, с наголо обритой головой, с чертами лица и цветом кожи, напомнившими мне одну давнюю встречу.

Мне было лет пятнадцать, и я ещё только начинала свой путь жрицы, пройдя первую ступень посвящения. Именно тогда, во время одного из праздников, я видела у храмового алтаря пятерых жрецов, прибывших из Египта. Говорили, что они жрицы Исиды, египетской Матери. Великая Богиня-мать имеет много лиц, столько, сколько народов в её руке. Исида, Кибела-Рея, Астарта, Ашторет… Разные народы поклоняются Ей по-разному, но все чтят два Её лика: смерти и вечности, и потому, как бы ни отличались обряды, в них так много общего. Разве обряды наши, с оплакиванием прекрасного возлюбленного, назови его Адонисом, Таммузом, Осирисом, не схожи в главном? Великая Мать и её Возлюбленный — суть отражение природы, вечно живой и умирающей, умирающей для того, чтобы возродиться. О, об этом можно рассказать многое! Особенно после того, как все семь ступеней посвящения в храме Ашторет пройдены тобой.

Но, однако, лучше о жрецах. Если не считать того, что лица и тела у них были оплывшими, голоса — высокими, что роднит всех, пожертвовавших Матери мужским достоинством, я сочла бы этого незнакомца родным братом тех жрецов. И это сразу насторожило меня. Сказывались воспоминания. Египтяне, уезжая, увезли с собою нескольких наших жриц, бывших на разных ступенях посвящения. Помню леденящий душу страх, обуявший меня, когда один из них заинтересовался мной. Он заглядывал мне в рот, и ощупывал моё тело. Грубо тискал грудь своей жирной рукой. Он был мне отвратителен, но дело даже не в этом. К тому времени я привыкла ко многому, вызывавшему отвращение. Но я боялась, что попаду в число отобранных, я уже расставалась в душе окончательно с матерью и отцом. А мне их так не хватало в моей храмовой жизни! Здесь же была угроза потерять родных навсегда.

И вот, этот незнакомец в саду, в своих белых одеждах, со взглядом исподлобья, блеснувшим, как остро заточенный клинок при лунном свете, вызвал у меня то же чувство отвращения в смеси со страхом. В последующем прояснилось, что это — добрый знакомый Иосифа, даже друг. И я не посмела почему-то расспрашивать о нём. Мне это было неприятно. Осталось в памяти имя: Ормус. Имя это связано с понятием Света, не стану объяснять, откуда я это знаю, довольно того, что знаю. Но как же имя это не соответствует истинному лицу Ормуса!