Чтение онлайн

Тщетны были уговоры Ирода проснуться, попробовать вернуть себе всё, что Антоний потерял у подола Клеопатры. Антоний никого не слушал, не хотел. Он прозревал свою судьбу, и с ней смирился. О деньгах, которые Ирод привез в искупление своего поступка, Антоний просто не вспомнил. Видеть этого живого, деятельного в прошлом, весёлого человека в состоянии полнейшей подчиненности и подавленности не было сил.

— Избавься от Клеопатры, — говорил Ирод. — Погуби её любой ценой — и живи. Пусть лучше гибнет женщина, но не твое имя и дело жизни.

Глядя на него мутными, заплывшими от огромного количества поглощенного им вина, глазами, Антоний отвечал:

— Ты бы так и сделал, я тебя знаю. Потому и люблю тебя, и отдаю тебе должное…

Когда

позже, после поражения Антония в морском сражении у Акция и после его нелепой гибели, Ирод предстанет пред лицом Октавиана, он, которого принято обвинять в лицемерии и притворстве, скажет:

— Я прошу помнить не о том, чьим другом я был, но каким хорошим был другом.

Октавиан Август будет безмолвствовать, глядя в глаза иудейскому царю. А Ирод скажет ещё:

— Я любил Марка Антония, и делал всё от меня зависящее, чтобы помочь ему сохранить верховную власть: именно я снабжал его войско деньгами и всеми необходимыми припасами. Итак, не считайте, что я предал его в годину несчастий. Когда мне стало совершенно ясно, что страсть влечёт его к гибели, я советовал Антонию либо избавиться от Клеопатры, либо даже погубить её любой ценой и, таким образом вновь овладев собой и став хозяином положения, заключить выгодный и почётный мир. Увы, он не воспользовался моим советом, и ныне вы пожинаете плоды его неосторожности. А моя дружба с этим человеком была и остается искренней и верной, пусть он и отошёл сегодня в царство теней.

Молчание Октавиана будет долгим и изнуряющим. Он явно в эти мгновения будет решать судьбу не по-восточному откровенного царька. Вдоволь наслушавшись этой страшной тишины, несломленный Ирод добавит:

— Если Октавиан-победитель сочтёт меня достойным дружбы, пусть подвергнет её самым суровым испытаниям…

Один из умнейших людей своего времени, Божественный Август, император, политик, воин — поверит. И особым декретом сената утвердит его царем иудейским. Став императором, дважды увеличит владения Ирода.

Но это римляне, а соотечественники? Его соотечественники пылали к нему непримиримой враждой. Он оставался для них похитителем царства Давидова, чужеземцем и тираном.

Во всяком случае, таковым считала его собственная жена. И не преминула ему это высказать, когда он вернулся в Иерусалим.

— Ты убийца! — кричала она. — Руки твои в крови Хашмонеев!

Донельзя уставший от всего этого царь отвечал ей спокойно:

— Хашмонеи — тоже убийцы, Мариамна. Думаю, что отец мой был отравлен не мною, и не моим несчастным братом, в чьей смерти, кстати, повинен Антигон. Все списали на войну… Но не я развязал эту войну, любимая. Мне просто повезло в ней больше других.

— Чем помешал тебе мой несчастный брат? совсем ещё мальчик…

— Мальчик? — Он схватил её за руку, швырнул на ложе. Ему не нравилось, когда она стояла перед ним вот так, выпрямившись, всем своим видом выказывая свою независимость. — Мальчик!

Ирод крупными шагами мерил комнату. Попавшаяся по дороге ваза с фруктами оказалась на полу, отброшенная царем. Вслед полетел золотой подсвечник. Он был исполнен в виде амура, державшего лук и стрелу, стрелой и была свеча. Мариамна не любила многие окружавшие Ирода вещи: с её точки зрения, они были языческими, богопротивными.

Голос царя, когда он начал говорить, был исполнен язвительности.

— Мальчик, ты говоришь? Мальчик — это твой Александр, или Аристобул, милая! Ионатан был первосвященником, и первосвященником из рода Хашмонеев. Может, он и был неплох сам по себе, но твоя матушка полагала сотворить из него нового царя. Ты не думаешь обо мне, хорошо, я этого не достоин. Но твои сыновья?! Что было бы с ними, захвати Ионатан власть?

— И ты, воин, испугался мальчика? А меня ты тоже боишься?

Ирод не отвечал, понимая уже, о чём пойдет речь. Иосиф мог бы промолчать о поручении, но от большого ума рассказал обо всем царице. Дабы убедить её в великой, всепоглощающей любви царя.

— Так что, что

я должна думать о человеке, который хочет меня убить? Ты говорил мне о своей любви, не так ли? Что это за любовь, о царь? Которая сеет вокруг себя одну только смерть?

Долго он стоял над ней, ощущая невозможность их примирения, несбыточность их любви как самое большое горе своей жизни. Слишком они были разными. Она права — он чужак в её мире. Да только ведь и она была чужой. Его женщина, им обожаемая, мать его детей. Как такое возможно, что в его собственном мире чужой оказалась она? И всё же…

Он опустился на колени рядом с ложем, пылающий лоб устроил на ее коленях. Обхватил руками её бедра. Она не оттолкнула, не сделала попытку вырваться.

— Милая, — говорил он ей, — я не виноват, вернее, не так виноват, как это кажется тебе. В недобрый час мы с тобой обрели друг друга — среди враждующих семей и даже народов. Я вздумал примирить эти народы любой ценой. У этой мечты есть уже будущее, это наши дети. Помоги мне, Мариамна. Давай забудем наше прошлое, я — своих погибших, ты — своих. Начнем заново…

В тот раз им это удалось. Через десять лет после их свадьбы — нет. Безмерно уставший от бесконечных столкновений, ссор и интриг Ирод подал ей чашу с отравленным вином.

И не было в мире человека несчастнее его, когда он остался без этой женщины. Он погубил свою Клеопатру, чтобы не погибнуть самому. Он считал, что ещё многое должен сделать, а она стоит на его пути.

Мариамна ушла, он ещё многое успел сделать. Ещё восемь раз был женат. Покровительствовал Олимпийским играм и даже был их распорядителем. Построил бесконечное число крепостей, дворцов. При нём страна была восстановлена в тех пределах, которые положил Давид, а потом стала больше.

Он невозможно тосковал без неё. Приступы головной боли в затылочной области, случившиеся с ним после её смерти, с расстройством умственных способностей, сегодня были бы расценены, вероятно, как кровоизлияние в мозг. Он выжил. Но всё чаще говорили о нём как о тиране и деспоте. Всё чаще его поступки были поступками страшными. Он казнил — тёщу, детей, его ненавидевших, подданных. Правда, не было того, что приписали ему христиане. Избиения младенцев — не было, это просто страшная библейская сказка, оставим её на совести тех, кому она была нужна, чтобы приурочить её к пророчеству Иеремии [65] . Не было и приказа казнить цвет иудейского общества, дабы облечь в траур страну, которая могла бы начать веселиться по его смерти. Ибо его приказы, даже в то время, когда он медленно и страшно умирал, его приказы — выполнялись. Умертвили же сына его, Антипатра, за день до смерти отца. Что ему знатные иудеи, когда он не пожалел жену. И её детей, бывших его надеждой. Её первенец, Александр, писал ему письма приблизительно такого содержания: «Я злоумышлял против Вас, ничего нет надёжнее этого честного и прямого утверждения. Так что бесполезно пытать стольких людей, чтобы у них вырвать признание в том, в чем я охотно сознаюсь. Ваш брат Ферора, Ваша сестра Саломея, все ваши доверенные лица и верные слуги, все ваши друзья и даже друзья ваших друзей вступили в этот заговор. Нет среди ваших многочисленных подданных ни одного, кто бы не желал скорейшего избавления от Вас, в надежде обрести со смертью тирана спокойную жизнь». Ирод читал, и перед глазами его вставала Мариамна. Он убил её тело, но не сумел убить дух. И для этих, бывших его сыновьями, он был чужим.