Чтение онлайн

Между тем насильник, устав от сопротивления столь желанной им твари и собственного бессилия, занёс над грудью девушки нож. Он опустился точно над областью сердца. Хлынула кровь, и тело обмякло, опустилось безвольно на землю.

— Уваа… Ваа… — разносились по лесу дикие крики насильника. Всё удалось ему теперь, когда жертва умирала в его объятиях, и он напрягался, вонзаясь в неё ещё и ещё, пока не издал победный крик. И забился в судороге наслаждения.

Ошеломлённые происходящим Пилат и спутники. Напарник, в изумлении нависший над этой парой, захлебнувшейся в крови и наслаждении. Кони, в волнении прядающие ушами, косящие глазом. И — небо со звёздами, всходившими на небосвод, где всё это отражалось…

Потом — ещё один чудовищный, режущий слух выкрик. Германец, варвар — вот кого она призывала до последней минуты! Зачем принесло варваров в погибшую деревню, что они тут забыли — смерть свою? Да и не только свою. Взмах ножа, и кровь девушки смешалась с кровью её убийцы. Он не успел сползти с неё, да что там — вынуть свой член из её тела…

Варвар мог бы бежать, все, даже Пилат, весьма быстрый обычно, находились в состоянии какого-то отупения. Но, отбросив тело

насильника пинком, упал на истерзанное тело подруги — и зарыдал, завыл; завыл, как воют ночами волки. Это был голос вселенской тоски и отчаяния…

Оглушённые латиняне вскоре опомнились. Инстинкт повелевал — следует быть наказанным убийце римлянина, каким бы римлянин ни был. Что бы ни содеял римлянин, ибо закон в этом мире — римский. Для остальных один-единственный путь — смерть…

Они нашли поваленное дерево в лесу. У легионера из взбунтовавшегося лагеря нашлись и гвозди. Вот уже несколько месяцев подряд непокорный легион втолковывал дикарям, что есть такое римский порядок. И подручные материалы имелись в достаточном количестве.

Это был самый страшный момент сна прокуратора — момент распятия. Он видел казни и раньше, но не принимал в них непосредственного участия. А тут пришлось быть совсем рядом. Германец был молод, лет восемнадцати — двадцати. Пилат был старше ненамного, всего на пять-шесть лет. Одно дело — убийство в бою, где враг вооружён и опасен, а ты в угаре битвы разишь налево и направо, отвечая на удары. Часто не видя, как падает враг, как заливается кровью. Как гаснет его жизнь…

Понтий Пилат был обречён отныне видеть в страшном сне — глаза. Глаза, в которых вначале было больше всего ненависти. Варвар был равнодушен к собственной судьбе, казалось. На бледном лице расцветали голубые яростные глаза, он выкрикивал нечто на гортанном, грубом своём языке. Должно быть, сыпал проклятиями. Пока они тащили его к месту казни, в германце говорила месть, им владело бешенство. Потом, когда легионеры вколачивали гвозди — дикая боль в голубых озёрах, до предела расширенные зрачки. Германец не кричал, но по закушенной, почти пережёванной губе стекала кровь. Слёзы водопадом покатились из-под век, хлынули, как хлынула кровь из пробитых рук и ног, когда они подняли поваленное дерево и вздыбили молодое тело на кресте. Мука заволакивала глаза, ужас смерти застилал их. Пока говорили в нём горе и ненависть, он не думал о смерти. Теперь она подступила к нему, а он не хотел, не хотел умирать! Умирать так мучительно, так страшно, так незаслуженно. Так рано… Так больно, так больно, так больно!

Боль, что сосредоточилась в глазах дотоле мыслящего существа, превращая его в обезумевшее животное, и будила Понтия Пилата. Он просыпался в холодном поту, руки его долго дрожали, и он потирал рукою область сердца, не в силах успокоиться, собраться.

Благодарение Юпитеру, поручение Германика он исполнил честно. Из всего, что осталось в памяти от тех времен, это — самое отрадное. Легат зачитал письмо орлоносцам [325] , значконосцам [326] и наиболее благонадёжным воинам. Те решились применить оружие против своих. По условному знаку ворвались в палатки и перебили самых ярых бунтовщиков. Был настоящий бой, много убитых и среди мятежников, и среди благонамеренных. В лагерь прибыл Германик. Обливаясь отнюдь не лицемерными слезами, в чём был абсолютно уверен Понтий Пилат, но во что могли не поверить иные, он сказал:

— Всё происшедшее — не целительное средство. Это — бедствие. Это — страшное бедствие для Рима. Не в междоусобной войне следует погибать римлянину, не этого ждёт от нас отчая земля.

«Отчая земля!» — упрёком отдавалось в сердцах легионеров слово Германика. — Terra patria, — повторяли они вслед за ним с раскаянием. Помолчав, проконсул добавил:

— Сожгите трупы погибших.

Слова Германика стали преградой на пути страстного желания Понтия Пилата убить второго из насильников. С такими, как он, редко что случается, и он уцелел при подавлении бунта. Хотелось помочь негодяю умереть. Но увещевание Германика, да гроздь phalerae [327] на кожаном ремне легионера, среди которых позолоченная медаль с изображением Медузы Горгоны, остановившимся взором смотревшей на Пилата, стали непреодолимым препятствием. «Жаворонок» из пятого легиона, V Alaude, — а он оказался легионером именно пятого, а не двадцатого легиона, к которому принадлежал погибший насильник, — был помилован Понтием Пилатом.

Потом был новый поход против германцев. Для отвлечения внимания легионеров, для поднятия духа. Для отмщения за поражение в Тевтобургском лесу [328] . Слава Германика, подавившего сопротивление варварских племён, гремела по всей империи.

Понтий Пилат был с ним до самого триумфа в Риме. В ночь после триумфа будущему прокуратору впервые приснился его страшный сон…

Двор язычников Храма — место неприглядное. Занавожен, грязен, вонюч. Крики, непрерывный гул голосов торгующихся, звон монет. Люди с сосудами пробираются к источнику воды, словно двор Храма — это обычное место для хождения. Хорошо, что запрещён вход в наос [329] , собственно Храм. Святое и Святое Святых защищены от наглости людской толпы. Но крики продающих и покупающих из принадлежащего Храму притвора достигают и Господа в его святилище. Здесь, на Дворе язычников Храма, расположены Базары Ханана, собственность первосвященнической семьи. Это ряды, где продаются жертвенные животные, которые блеют, мычат, воркуют. Естественно, что в дни выбора пасхального агнца толпа народа — ещё больше, крикливей, и животных становится не меньше, а больше. Алчность, как всегда, побеждает благоговение, звон монет заглушает молитву в святилище. Люди, ищущие присутствия Божьего, лишены его, находясь в доме Божьем. Безобразное и шумное зрелище — двор язычников Храма в дни перед пасхой.

Что, кроме гнева и скорби, мог испытать Иисус, прибывший в Храм вознести молитву Господу по правде и по душе? Только что Он с учениками, провожаемые толпой почитателей, прибыли в Иерусалим. Сменили дорожное одеяние, омыли пыльные ноги. Он пришёл в Храм проповедовать, но мог ли делать это в столь осквернённом месте? У Сузских врат [330] , одолеваемый смесью гнева и печали, Он расстался с толпой, в которой теперь уже были не только почитатели. Были люди, в чьём лице не принимала их столица. С презрением и враждой произносили они: «Это Йэшуа, пророк из Н’цэрет Глиль Хаггойим» [331] .

И вот — двор Храма, который пытался Он очистить раньше. И всё повторяется, всё неизменно, как встарь.

Он повторил свою отчаянную попытку. Снова хлопанье бичей, рассыпавшиеся по двору со звоном монеты, крики, бегство животных… Ещё не все люди и животные разбежались с обширной площади Храма, но к Нему изо всех сил уже неслись левиты. Он услышал тихие голоса, вежливые приглашения. Его, но лишь Его одного, звали пройти за ними. На встречу с первосвященником, пожелавшим своими глазами увидеть того, кто стал причиной всеобщего бегства из Храма. Он пошёл за ними. Он всегда хотел одного — чтобы Его наконец поняли. Быть может, среди тех, кто служит Богу, в Храме, можно найти понимание?

В конце концов, Ханан бар Шет не в первый раз повторяет своё приглашение. До сих пор Он не шёл к нему, сам не зная почему. Он не боялся священников, не боялся ни влиятельных саддукеев, ни фарисеев. Рим в лице прокуратора был Ему защитой. До того дня, когда Рим решит, что довольно. Когда префект решит, что Он, Иисус, созрел для роли Бога, принесённого в жертву. Он знал это теперь, после длительного общения с Ормусом, помешанным на солнечных богах. Теперь, после «воскрешения» Лазаря, трудно было бы не осознать, что из него создают легенду. Сочиняют легенду о боге, что воскрешал людей и воскреснет победно, после смерти, сам. Он не мог жертвовать близкими, но знал одно — этому следует помешать. Он, Иисус, не бог. Это нужно было успеть сказать. Так почему же не Ханану, первосвященнику? Тому, кто знает, что есть истинный Бог. Тому, кто служит Отцу Небесному, как и Он, Иисус. Наверное, времени осталось не так уж много.

И приглашение Ханана своевременно. Первосвященник поймёт, что Иисус лишь пророк, пророк Бога праотцев Израиля. Они могут найти выход из той ловушки, что соткали римляне из Его собственной веры и чудесного дара, поместив в эту ловушку и Его любимую, и ещё не родившегося ребенка, и плохо понимающих Его, но дорогих сердцу учеников. Всё это время Он, ведомый Господом, призывал лишь к миру и пониманию. Сострадал, лечил, помогал. И звал к любви. До воскрешения Лазаря, до этого обмана, на который Его вынудили, угрожая расправой с близкими. Лишь этот грех на Его душе. Всё остальное — от Отца Небесного.