Бархатный Элвис
Шрифт:
Мне удалось кивнуть.
«Никогда не забывай о том, что я сказал тебе здесь сегодня вечером. И всегда помни, что вы оба живы только потому, что я решил, что вы можете быть живы». Он придвинулся чуть ближе, сигара была вытянута перед ним, как указка. «Память — забавная штука. Это как боль и страдание. В момент она может быть очень эффективной. В такие моменты ты находишь Бога, верно? Ты клянешься тому, кого обидел, и даже самому себе, что больше никогда не сделаешь ничего подобного. Большинство людей дают обещания через боль и страх. Но, к сожалению, часто они оказываются обещаниями, которые невозможно сдержать. На самом деле, это не совсем верно. Они могут их сдержать, просто предпочитают
Ради всего святого, подумал я, просто покончите с этим.
Жаба держала конец сигары в нескольких дюймах от моего лица. От дыма у меня щипало глаза, и я чувствовал жар от сигары на своей щеке. «Это ублюдок, время. Его не победить. Оно не останавливается ни перед кем. Вот почему так важна память. Хорошие, сильные воспоминания, которые напоминают тебе о тех темных временах, помогают вспомнить, как сильно ты не хочешь их больше видеть или переживать».
В нескольких футах от него Крэш издал стон, немного перевернулся и затих.
«Взгляни-ка на это». Жаба убрал сигару и протянул другую руку. Вдоль предплечья тянулся старый шрам длиной около трех дюймов. "Получил его, когда мне было восемь лет, играя на спортивном тренажере. Помнишь такие штуки? Я своих детей и близко к ним не подпускал. Так вот, в детстве я играл на нем, отлично проводил время. А потом я поскользнулся, упал и сломал руку. Это был плохой перелом. Видишь этот шрам? Это место, где кость пробила кожу. Было очень больно — я имею в виду, очень больно, — я бежал домой, кричал и несся, весь напуганный, стараясь не смотреть на это, кровь текла во все стороны, и я надеялся, что успею добраться до дома до того, как потеряю сознание. Это было очень давно, но я помню это так, будто это было вчера. Больше я никогда не подходил к тренажерному залу. Со временем рана зажила, и я стал жить дальше. Но я никогда не забываю, и в те моменты, когда мне это удается, хотя бы чуть-чуть, я вижу этот шрам и снова оказываюсь на той игровой площадке. Кость зажила, но этот шрам никуда не денется. Он отмечает меня. Как клеймо. До конца моих дней он будет там, сохраняя память, как и должно быть».
Он сделал быстрое движение и раздавил горящий конец сигары на тыльной стороне моей вытянутой руки.
Я старалась не кричать, но он вдавил ее еще глубже, и я ничего не могла с этим поделать. Мое тело выгнулось, и я попыталась отпрянуть, но Герм и Джио слишком крепко держали меня. Я повернул голову, чтобы не видеть этого, но боль была настолько сильной, что я почти потерял сознание.
Потушив ее о мою руку, он убрал ее, но к тому времени я уже ослабел. Если бы они меня не держали, я бы рухнул на пол. Вместо этого я так и остался стоять на коленях, раскачиваясь и покачиваясь, как какое-то бескостное чучело, а Жаб протянул руку и взял меня за подбородок. Медленно он поднял мою голову, чтобы заглянуть мне в глаза.
«Теперь ты вспомнишь», — сказал он.
Они отпустили меня, и я упал на бок, рефлекторно прижав поврежденную руку к животу и прикрыв ее другой. Боль была мучительной и распространялась на половину предплечья в одну сторону, а пальцы онемели.
«Иди со знанием, которое я тебе дал», — услышал я слова Жаба откуда-то сзади. «Знай, что если ты еще раз увидишь мое лицо, то это будет последнее , что ты увидишь».
Герм дал мне еще один пинок в бок, после чего они с Джио удалились. Сквозь кровь и слезы в глазах я разглядел Крэша, лежащего на полу в нескольких футах от меня. Он не двигался и затих.
«Спокойной ночи, джентльмены, — сказал Жаб, и звук его и остальных шагов по бетону стал тише, когда они двинулись обратно к дальнему концу ангара и теням, из которых они пришли.
«Приятного вечера!»Я поднял голову. Их уже не было.
Кроме Телли Банта, он все еще был там, стоял, как большая лысая горилла в кожаной куртке.
Они даже забрали с собой складной стул.
Мне это показалось забавным. Не могу сказать, почему или что, или даже если я смеялся или плакал в тот момент, но это было последнее, что пронеслось у меня в голове, прежде чем свет погас.
Глава 25
Когда я пришел в себя, Телли выглядел раздосадованным. Мы с Крэшем все еще лежали на полу, и все мое тело болело. Все вокруг было нечетким, как во сне. Плохой сон.
«Не напрасно, — сказала Телли, — но ты собираешься встать сегодня как-нибудь, чтобы мы могли убраться отсюда к чертовой матери, или как?»
Я вытер глаза своей здоровой рукой. Она оказалась окровавленной, поэтому, следуя за болью, я осторожно ощупал лицо, пока не остановился на ране над левой бровью, прямо вдоль кости. Кровь текла из носа, и я почувствовал ее вкус на языке и в задней части горла. Обожженная рука была сухой, уже покрылась волдырями и сильно болела. «Я долго был в отключке?» Мой голос звучал так, будто я проглотил бритвенные лезвия.
«Может, минуту». Телли указал на Крэша. «Лучше отвезти его в больницу».
Несмотря на боль, мне с некоторым усилием удалось подняться на ноги, и хотя колени дрожали, они не подкосились. Как только я оказался в вертикальном положении, боль в ребрах и спине стала достаточно сильной, чтобы отвлечь меня от опасений, что у меня откажут ноги. Я едва мог сделать полный вдох, не сложившись вдвое, а головная боль била в затылок.
Внезапно Телли приложил руку к моей грудной клетке. Я вздрогнул и отшатнулся. «Что ты делаешь?»
«Ушиб», — сказал он. "Если бы они были сломаны, ты бы уже висел на потолке. Надо забинтовать их покрепче, больше ничего не сделаешь, пока не заживут».
Крэш издал тихий стон. Он был в сознании, но уже потерял довольно много крови и просто лежал, уставившись в пространство. Его руки были в ужасном состоянии, до локтей заляпаны багровым, а лицо залито слезами.
Я помог ему сесть, затем осторожно стянул с него рубашку и аккуратно обмотал ею его руки, изо всех сил стараясь не реагировать на то, как плохо они выглядят. «Мы отвезем тебя в скорую помощь», — сказал я ему. «Там тебя починят, как новенького, не волнуйся».
Он уставился на меня мертвыми глазами, из его носа торчал большой сопливый пузырь.
«Пойдем, я припарковался снаружи». Телли отодвинулся в тень. «И не вздумайте ни один из вас испачкать кровью мою машину. Я, блядь, серьезно».
Я помог Крэшу подняться на ноги, хотя сам все еще не слишком уверенно держался на ногах. Я был уверен, что он в шоке, а моя голова раскалывалась так сильно, что меня тошнило, поэтому я обхватил его рукой в надежде успокоить нас обоих. За последние несколько часов я перенес два сотрясения мозга, и мое тело чувствовало себя так, словно меня переехал нефтяной танкер. Часть меня хотела свернуться в клубок и умереть, но Крэш был в плохом состоянии, и я должен был держаться ради нас обоих.
И все же путь до машины Телли был самым долгим в моей жизни. Крэш не произнес ни слова, он просто смотрел в никуда, его руки неудержимо тряслись под рубашкой, пока мы, шаркая, шли по огромному ангару, а потом вышли в ночь.
Заднее сиденье «Чарджера» Телли было не слишком просторным, но мне удалось усадить Крэша, велел ему оставаться на месте, а сам перебрался на пассажирское.
«Он заляпал кровью мой салон, а ты его отмываешь», — сказал Телли, садясь за руль.
Я вытер глаза тыльной стороной ладони и огляделся. Мы находились в глуши. Какой-то странный старый индустриальный парк или что-то в этом роде, где не было ничего, кроме заросших сорняками парковок, заброшенных зданий и еще пары огромных ангаров. «Где мы, черт возьми, находимся?»