Бар «Безнадега»
Шрифт:
Я снова трясу головой, слышу краем уха, как Аарон что-то бухтит себе под нос, кажется пытается понять, как включается его же вытяжка.
И все выветривается. Все напряжение, все то, что тащит и тянет.
Я не хочу сегодня об этом думать, я не буду сегодня больше об этом думать. Скоро проснется Дашка, и надо сделать хотя бы салат.
Аарон действительно заряжает. Я чувствую в воздухе его силу, она пьянит и бодрит, и нарезка овощей даже перестает раздражать. Я справляюсь быстро, кидаю хлеб в тостер, пытаюсь понять, какой хочу соус к салату.
От плиты тянет умопомрачительными запахами. В какой-то
– Попробуй, - шершавый шепот в ухо.
Он прижимается ко мне всем телом, так тесно, что мне приходится выпустить из рук миску с заправкой, чтобы не грохнуть ее о стол или не опрокинуть на пол. Падший нажимает зубцами вилки на нижнюю губу, и я приоткрываю рот, осторожно снимаю пасту.
Прикрываю на миг глаза, чтобы сосредоточиться на вкусе, а не на Аароне, прижимающемся так чертовски плотно, не на горячей ладони, ласкающей мой живот, не на хриплом дыхании.
Вкусно.
Следующим у губ оказывает бокал вина. Я делаю глоток. С трудом сдерживая стон удовольствия. Даже больше, чем просто вкусно.
Мне требуется какое-то время, около минуты, чтобы взять себя в руки, чтобы хотя бы попытаться нормально соображать.
– Лжец, - отвечаю так же тихо, все-таки поворачиваясь.
– Я давно не готовил, - глаза напротив все еще теплые, на тонких губах легкая улыбка. – Погоди, - падший отворачивается на миг к плите, снова возвращается ко мне, с новой вилкой. – Эта с индейкой, на случай, если Дашка не ест креветки, - поясняет на мой невысказанный вопрос. Смотрит такими глазами, что я почти слышу, как вытекают собственные мозги из уха.
Ладно.
В эту игру могут играть двое.
Я тянусь к его руке, слизываю соус с кончика чертовой вилки, подчеркнуто медленно, пересчитывая зубчики, растираю вкус трав и сливок на языке, смотрю, как расширяются зрачки Зарецкого.
Все меняется мгновенно: его глаза становятся цвета северного моря, в уголках губ больше не прячется улыбка, потемневшие от щетины скулы напряжены, он весь напряжен. Я почти слышу, как трещат вокруг разряды тока, почти чувствую, как покалывает кожу.
Веду пальцами, чуть надавливая ногтями, по руке, обнимающей меня, от запястья к локтю и выше, царапаю сильную шею, затылок. Кожа горячая, Аарон весь горячий.
Знаю, что ему нравится.
Вилка все еще у моих губ, на ней все еще… что-то… Нереально сложно сосредоточиться, нереально сложно продолжать. Но… я все-таки подцепляю кусочек филе. Снимаю его аккуратно, ощущаю соус, мазнувший по нижней губе, те же пряные травы, сливки и что-то еще, какой-то новый…
– Бля, Громова, - с громким дзынь та самая вилка падает на пол. Я не успеваю больше ничего сделать, ничего понять. Зарецкий вжимает меня в остров и себя, почти укладывает на прохладный камень, расталкивая миски и тарелки, нависая сверху, впивается в рот. Горячо, влажно, немного больно…
Совершенно крышесносно.
Он терзает, не дает свободы, не пускает к себе, делает то и как хочет он.
Кусает губы, переплетает свой язык с моим, толкается, трется. Сжимает руками мою задницу, пробирается под футболку, заставляет обвить его ногами.На его шее сходит с ума вена, руки напряжены, натянуты мышцы. Я не могу оторвать от него взгляда, не могу перестать смотреть. Лицо хищное, жесткое, черты еще резче. И такие же острые, прошивающие, нетерпеливые движения.
Я хочу Аарона так, как будто несколько часов назад ничего не было, я хочу Аарона так, как будто он задолжал мне тысячу ночей. Желание простреливает и скручивает. Воздух в легких кажется раскаленным куском металла, кожа плавится.
Я тянусь к нему, я извиваюсь и корчусь от прикосновений, от каждого движения языка в моем рту, от шумного дыхания и запаха греха.
От простого, мать его, поцелуя.
Штормит как при девятом вале, растекается по венам яд темного, как бездна, желания. Я кажусь себе неумелой и неловкой, сбитой с толку, абсолютно покорной этому мужчине.
Меня тянет к нему магнитами, гравитацией, черт знает, чем еще. Гудят гулко и низко натянутые стальные канаты между нами, прошивают лопатки, вдоль позвоночника, через грудь и голову прямо навылет.
Он нужен мне.
Сейчас же. Немедленно.
Я стаскиваю его футболку через голову, отшвыриваю куда-то за спину, не глядя, с хриплым выдохом провожу по плечам и рукам, обнаженной груди, не отрывая собственных губ от его, жестких и твердых. Под моими пальцами горит его кожа, опаляет пламенем чернее тьмы.
– Лис. Наказание, - хриплый выдох, укус в шею. Он трется носом о жилку на изгибе, зарывается носом в волосы, гладит подрагивающее, голодное из-за него тело, от бедер к груди, сквозь кучу раздражающей сейчас одежды.
Отстраняется от меня, упирается руками в стол по обе стороны от моей головы. Дыхание, как у загнанного зверя.
– Аарон…
– Дашка скоро проснется, - кривится Зарецкий, подхватывает под спину и помогает сесть, но рук не убирает, упирается лбом в мой. – Наваждение. Наказание, - шепчет в губы, хмурится, кривится, как от боли. На лбу проступает вена.
И пальцы сами касаются этой вены, убирают волосы, скользят по скулам, носу, очерчивают губы. Я не могу говорить. Думать тоже получается хреново, могу только прикасаться к нему. Кивнуть еще могу, правда драно.
– Ночью, - обещает он.
– Уже ночь, Аарон, - улыбаюсь я, указывая глазами на часы на духовке. Они показывают десять. Зарецкий не смотрит, закрывает глаза, снова наклоняется к моей шее, опять проводит носом, сжимает кулаки.
Я продолжаю путать пальцы в жестких темных волосах, ничего не могу с этим поделать. Оно сильнее меня.
Мы так и стоим, когда в кармане его брюк звонит телефон. Звонит настойчиво и раздраженно, попытки игнорировать звонок проваливаются.
Аарон нехотя подносит трубку к уху, не глядя принимая входящий, все еще шумно дышит мне в шею, трется, как кот.
– Да, - голос тягучий и ленивый, с хриплым привкусом желания.
– Зарецкий, мать твою, ублюдок чертов! – орет трубка голосом главы совета. – Какого хрена, ты думаешь, ты делаешь?!
Аарон морщится немного подается назад, переставая обдавать жарким дыханием кожу, губы кривятся в издевательской улыбке.