Бандитские игры
Шрифт:
Подойдя к окну раздачи, я заказал двойную порцию пельменей, салат из квашеной капусты, два пирожка с повидлом, стакан сметаны и стакан водки. Рассчитавшись с молоденькой кареглазой кассиршей, я выбрал из ведерка с чистыми вилками одну, не очень скользкую после мойки. И, держа поднос перед собой, направился к столику старика.
— Разрешите? — спросил я, стараясь придать своему голосу как можно более мирный тон. Старик поднял на меня глаза, а потом отодвинул свой стакан в сторону.
— Ради бога.
Я быстро расставил свои тарелки, стаканы, отнес к окну раздачи поднос и, вернувшись, сел напротив старика. Пельмени
— Водку пьете?
— А в чем дело? — Реакция была, как у атакующей кобры, мгновенной. В глазах старого человека читалось любопытство и нездоровое желание выпить. Секундная пауза, и дедок сглотнул слюну.
— Да вот хочу выпить, а один как-то не привык, — произнес я, стараясь выставить себя этаким рубахой-парнем.
— С удовольствием составлю вам компанию.
Я отлил из своего стакана добрую половину в стакан старика, мы чокнулись и осушили их до дна. Водка обожгла мой рот и живым пламенем потекла вниз к желудку. Несмотря на якобы застойную жизнь, водку и здесь продают «левую».
— Ядреная, — выдохнул я, цепляя на вилку ком квашеной капусты.
— Да уж, не «Столичная», — кивнул старичок, пережевывая пузатый пельмень.
— Я сегодня только приехал, — начал я издалека, чтобы не насторожить. — Странный городок у вас. Тихий, не такой, как везде.
— В тихом омуте черти водятся, — буркнул старик. Стограммовая доза в дополнение к тому, что он принял раньше, уже начала действовать. Язык моего собеседника стал прилично заплетаться, он посмотрел на меня мутными глазами. — Тишина всегда ассоциируется с покоем. А я вам доложу, во все времена покой ассоциируется с кладбищем, трясиной, ну, в общем, с гиблыми местами. Все живое избегает их, потому там и тишина. Где кипит жизнь, там стоит гомон, громко говорят, работает техника, поют птицы. Шум — это звук движения, звук прогресса. Вот сидят мои ученики. — Старик вилкой указал на милиционеров. — Когда я их учил, то говорил: русская земля перенесла столько горя и смертей, что теперь обязательно должен наступить век благоденствия и процветания. Они, подрастающее поколение, будут жить в это время, будут творить. Как же, творят, уже творят…
Тогда мне казалось, что этот старичок говорит о всей стране в целом. О нынешнем крутом историческом повороте, на котором у старшего поколения затрещали кости. Но я сильно заблуждался.
Один из милиционеров увидел жест старика, направленный в их сторону, и тут же что-то сказал на ухо другому, по-видимому, старшему. Тот посмотрел из-за плеча, потом встал во весь рост и качающейся походкой подошел к нашему столику.
— Все митингуешь, карбонарий? — кривя свою красную от выпитого рожу, спросил милиционер. Как я успел заметить, это был низший офицерский чин, младший лейтенант.
— Вот пообедать зашел, — скороговоркой произнес старичок, хмель моментально с него слетел.
— Пообедал?
— Пообедал, — кивнул старичок.
— Так вали отсюда, карбонарий хренов, — лыбясь в тридцать два зуба, приказал милиционер. Двинуть бы его в эти зубы так, чтобы кровью умылся. А потом еще и дружкам навалять, чтобы поняли и на всю жизнь запомнили, за что таких, как они, «мусорами» называют. Но у меня
свой интерес в этом городе. Да и не защитишь каждого старика от хамов в форме.Мой сосед медленно поднялся и шаркающей походкой направился к выходу, надевая на голову свой каракулевый «пирожок».
— А теперь ты. — Палец младшего лейтенанта указал на мою персону (эх, попался бы ты мне, щенок, в Афгане… впрочем, тогда его еще учил в школе этот самый «карбонарий»), — Кто такой?
— Приезжий, — спокойно ответил я, отпивая из своего стакана сметану.
— Документы есть? — Голос милиционера зазвучал вызывающе звонко, никак, собирается применить силу, дурачок.
Я молча протянул ему удостоверение и паспорт (чтобы избежать дополнительных вопросов).
— Так-так, — промурлыкал себе под нос младший лейтенант. — Московская пташка. Каким ветром тебя к нам занесло?
— Попутным, май френд, попутным, — в тон ему ответил я.
Уловив в знакомых русских словах незнакомое звучание, милиционер налился краской (его краснота стала отдавать фиолетовым цветом), затем оскалился.
— Ну ничего, считай, что попал по адресу. Здесь тебе крылышки подрежут. — Он достал из кармана расстегнутой шинели черный прямоугольник радиостанции, приложив его к губам, заголосил: — Первый, первый, ответьте тридцатому.
В динамике рации что-то закряхтело, забулькало, и наконец сквозь треск донесся голос:
— Слушаю тебя, тридцатый.
— Товарищ капитан, тут задержан залетный гастролер. — Докладывая начальнику, краснорожий едва ли не вытянулся в струнку. Затем добавил с умным видом: — Может, по какой ориентировке подходит?
— Откуда «птах»? — доносилось из динамика.
— По документам вроде из Москвы, а так кто его знает.
— Хорошо. Через десять минут приеду, разберемся. — Несколько секунд пауза, потом динамик снова затрещал: — Тридцатый, черт возьми, где находитесь?
— В пельменной, — промямлил младший лейтенант, поняв, что своим желанием выслужиться сам «спалил малину».
— Через десять минут буду, — рация наконец замолчала.
— Вот так, голубь, — натянуто улыбнулся милиционер, видимо, переживая, что скажет своим соратникам по бутылке.
— Доесть хоть могу? — спросил я, накалывая очередной пельмень.
— Ешь, ешь, — милостиво кивнул милиционер и, уже возвращаясь к столику друганов, бросил через плечо: — Теперь когда снова придется.
За милицейским столом началось шевеление: быстро опустошались остатки водки, а пустую тару поспешно складывали на поднос к кассирше, которая уже топталась возле стола.
Я доедал не спеша пельмени, понимая, что пирожки съесть не успею. Парикмахерши отнесли свою посуду и торопливо вышли из пельменной.
Ровно через десять минут (время я засек) открылась синяя дверь, и в зал вошел мужчина, одетый в серые милицейские брюки и пятнистый камуфляжный бушлат. На голове у него была офицерская фуражка с высокой тульей, где пригнездился золотой двуглавый орел. Уверенным шагом он подошел к милицейскому столу, все четверо, вскочив, вытянулись, а младший лейтенант, протянув мои документы, быстро заговорил. С бесстрастным видом я допивал жидкую сметану и боковым зрением пытался «нарисовать» портрет вошедшего. Выше среднего роста, широкоплечий, руки крепкие, мужицкие, лицо открытое, славянского типа, на плохо выбритом подбородке ямочка. Тип местного супермена, таких любят бабы.