Бабочка и паук
Шрифт:
Неужели я перегрелась на солнце?
С этого момента я начала слежку за соседними домами. Мной оВласело какое-то нездоровое любопытство. Тянет увидеть опять, но кого или что – я не сама не знаю наверняка. Но никто не показывается. Вместо этого я вижу какую-то девчонку лет десяти на велосипеде – она то и дело ездит по дороге, туда и обратно, опять туда, опять обратно. Это странно, ведь этот сектор дачного товарищества самый глухой. За дорогой сетчатый забор, за ним лес, да и дорога здесь одно название, вся заросшая, в колдобинах и рытвинах. Что здесь что-то не так, я понимаю, когда однажды она останавливается и смотрит, вытянув шею, в сад бородатого соседа. Бедная девочка, неужели и тебя коснулась эта сеть?
Наконец, мне надоедает это занятие, и я сажусь к ноутбуку. Связь на удивление лучше, чем была до этого. Узнав, что такое коловорот, фыркаю. Потом шлю послание другу. Его зовут Дэн, но это, конечно,
Ого, он уже просек, что я в Сети, и написал:
"Куда пропала, Кейт? Что поделываешь? Напиши, а то я соскучился".
Немедленно шлю ответ: "Привет, Дэн. Я сейчас в деревне.".
Отец мог бы тоже так общаться со мной, но он никогда этого не делает. Сейчас он, наверно, так занят, что ему не приходит в голову, почему я не звоню в условленное время. Ладно, сделаю это завтра, – говорю я себе. Ой, да у меня же нет телефона!
Странная ситуация – без телефона, без денег, сижу в месте, где никогда не была, даже не знаю его названия. Интернет хоть есть, а это решает и проблему телефона, но есть договоренность, что папе я звоню только с им подаренного мобильника. Возможно, он подключен к навигатору у Маргариты. Скорее всего, так оно и есть. Ого, Маргарита, какого Обломова я тебе устроила, забыв взять телефон! Вот сбегу – где будешь меня ловить?
Дэн отзывается: « Да ты че! А где деревня-то? Не в КостаРикегденить?»
Отвечаю: «Сама не пойму что меня на Бали не послали а это наказание и в стиле к тетке в глушь в саратов».
«Так ты в саратове реально?»
« Почти, Дэн. Разницы никакой, только чуть ближе»
«Сбеги».
«Куда?»
«Ко мне».
Тут я поняла, что если не остановить это, то начнется опасный треп, все более скользкий и опасный. Поэтому написала: «ой кто-то приехал», и отключила Интернет.Машинально стала гладить Баски, который замурлыкал от удовольствия, я ведь особо его не балую глажкой по шерсти. Привыкнет, и буду как бы обязана это делать. А я ничем не хочу быть обязанной – никому. Мне приходится брать что-то от отца, но я считаю, что расплатится он со мной не скоро. Иногда я его ненавижу настолько сильно, что убить готова. Но больше никого у меня нет. Маргарита тут ни при чем.
А здесь было бы неплохо… если бы не соседи. Они портят мне все удовольствие. Особенно один волосатый козел, пасущийся у водопоя. И почему я не хищник? Съела бы его, и дело с концом.
Вечер оказался нереально, волшебно тихим. Не слышно было голосов, может оттого, что в будний день многие дачники уехали в город. А может, Великая Тишина решила меня тут навестить, посмотреть, как я, да что поделываю. Что ж ты, Тишина, никем не прикинулась, как тогда – старушкой, вяжущей облака? Пришла бы оракулом, цыганкой ли, рассказала бы, случится ли встреча, а если да, то на мягкой ли траве, на грунтовой ли дороге, и каков будет звук шагов – быстрым, или медленным, не готовым. Как станет сегодня ночью шуршать трава, и прилетит ли ветер, чтобы плеча моего коснувшись, сказать: сама виновата, некого судить за то, что одна.
Мой сон в эту ночь был безмятежным и глубоким.
Анита
А потом я познакомилась с соседкой. Это несмотря на запрет отца с кем-либо контактировать. Получилось все помимо моей воли, из-за Баски. Он пропал, и я искала его по всему участку, зовя по имени, так как на кис-кис он не реагирует. Искала за туалетом, заглянула даже за сарай, но его нигде не было. И вдруг услышала приятный женский голос:
– Вы не котенка ищете?
Пришлось подойти. Баски, мой Баски, спокойно сидел у женщины на руках. Она пригласила меня в гости, и я пошла, но прежде дала шлепка котенку, чтобы гулял на своей территории. Соседка повела меня в свой домик. Я злилась на себя, но шла. Бесилась потому, что подчинялась, причем не ей, а своему желанию общения. Тетенька была в шортах и топике, на вид ей лет за тридцать пять, фигура что надо – в меру широкие плечи, подчеркнутая талия, крепкие ноги без намека на целлюлит. Икроножные мышцы развитые, но не выпирающие. Все это я просекла, пока плелась за ней, ругая себя. И что я за человек! Пальцем помани, и пойду куда угодно. Соседка, кажется, не замечала моего настроения, мы пили чай и болтали о погоде. Постепенно моя злость на себя прошла, словно растаял тонкий лед, и я уже не делала усилий, чтобы поддерживать беседу.
Беззастенчиво разглядываю жилище. Тут абсолютно никакой роскоши. Это привлекает, хотя для такой красивой женщины приличнее было бы жить где-нибудь на вилле в Испании, а не украшать собой откровенное
убожество. Похоже, готовит она на газовой плитке. Мебель самая необходимая, довольно старая. Мы сидим на диване, столик покрыт клеенкой, местами порезанной ножом. Над столом – полка с набором шикарного чая. В этом я разбираюсь, банки привозные, у нас таких не найдешь.– У меня просто. Я живу одна. Здесь впервые, – говорит соседка.
Она что, мысли читает? Или они на лице у меня написаны?
– У вас есть семья? – задаю я бестактный вопрос.
– А мы ведь не познакомились, – улыбается она. – Я Анита.
И смотрит.
– А я Елена.
– А как ваше отчество?
– Ну, зачем такие церемонии, зови меня просто Анита.
У нее хороший смех и приятная улыбка.
Она не расспрашивает меня, с кем я тут, да кто родители, и я чувствую признательность. Мне легко, хотя опасных тем стараюсь избегать. И она тоже, как мне кажется. Домой я отправляюсь, унося в руках коробку с печеньем, который она мне навязала, равно как банку варенья, и дав обещание заходить, когда захочется пообщаться или в случае необходимости. Бухнув все принесенное на кухонный стол, я вдруг соображаю, что если вернется дама в халате, мне придется давать отчет о том, откуда это появилось. И это может дойти до отца.
А что тут, собственно, такого? Ну, угостила соседка. Правда лучше всякой лжи. Но тоненький голос тревоги, как комариный писк, не дает мне покоя. Я кладу принесенное в пакет и иду к мусорным контейнерам. Мне нужно пройти мимо пяти участков и выйти к воротам дачного товарищества. Уже смеркается, но фонари еще не зажглись, и я иду, как серая тень, безликая, безымянная. Серой крысой проскользну, нетопырем пролечу, раздвину кусты – пусть руки травы обнимут меня. Вот я какая невидимка, нет во мне двенадцати жил, нет зарубок на теле моем топором оставленных, раны мои не кровоточат от слов чужих, а свои слова потаенные я берегу для вечера ветреного, а не для уст пьяных, корнями в землю не врасту, кровь небу не отдам…
Что это было за бормотание, что за камлание белого шамана настигло мое сознание? Смутно вспомнился сон – пещера, бубен, прислоненный к ледяному ее боку, олень северный. Не нужны мне северные сейчас мотивы, вечер теплый, лето, зачем, нет, не надо. Кто ломает мою память, как взламывают базу данных и поселяют в ней вирус? Впору молитву прочесть. Да воскреснет Бог… Да воскреснет. Господи, помилуй, помилуй меня. Дай мне любовь, Господи, пусть жалкую, одинокую, неприкаянную однодневку-бабочку, но искреннюю. Виктор, я могла бы полюбить тебя, если бы тогда, когда ты был жив, это пришло мне в голову. А теперь поздно. Ударом сабли было известие о твоей смерти, разрубившее доверие к жизни на две половины, на два голоса, певшие суровую песню скорби. Но я выстояла, и даже не выдала себя ничем. Мертвого его лица не видела, потому что сказали мне о его гибели потом, после возвращения из Германии, куда меня Маргарита отправила одну, с поручением, а на самом деле, как я понимаю теперь, чтобы скрыть Витину смерть и чтобы на похороны я не ходила. Посылку друзьям я передала, музеи в Кельне посетила, знаменитый собор посмотрела. Ни знака, ни символа, ни намека в чужой стране не показалось, не намекнулось, не прозвучало. Чужое небо, что ему было до меня? И теперь я точно знаю, что чужое. Что моя неизвестная мне мать, тайну которой так ревниво оберегает отец, как и тайну моего рождения, не была немкой. Она могла быть кем угодно, и волну ее родства месту я бы уловила, наверное. Но напрасно я искала ее по всему миру, то путешествуя в реале, то изучая страны в Интернете или по каналу для любителей путешествий, не имеющих достаточно средств. Она рождена была и, видимо, умерла в России. Хотя сны мои могли быть генной памятью, а ее опыт мог отразиться в моем сознании. Я вспомнила свой сон про пещеру, и про женщину, которую унес олень к северному сиянию, вспомнила до самых тонких ощущений, и удивилась печали и светлой силе решения, принятого ею. Я остановилась, боясь, что ткань воспоминания порвется, я притушила звук сердца, чтобы он не сбил рисунок таинственного сна. Хотелось рассмотреть лицо женщины, но она только на краткий миг повернулась, и этот миг я вновь и вновь возвращала, наводила фокус, как в фотоаппарате старой конструкции, чтобы только увидеть! Но оно ускользало. Вспомнилась тонкая рука, локоны темных волос и силуэт.
На меня поглядывал сторож, но не подходил, в словесный контакт он был вроде бы готовился вступить, но как будто ожидал чего-то. Интересно, сколько времени я стою, глядя на безобразный, коричневый, пустой и гулкий ящик? Решительным движением, с размахом, так как пакет не легкий, бросаю его внутрь гулко отозвавшегося голодного контейнера, только недавно выпотрошенного мусоросборочной машиной. Сторож смотрит с интересом в другую сторону, но его невидимые антенны развернуты я знаю в каком направлении.