Авантюристы
Шрифт:
— Не называйте меня так. Теперь я — Бран, ясно?
Прокопий проигнорировал угрозу, слышавшуюся в его голосе.
— Ну, вот и все, — устало пробормотал он. — Город погиб… Вы странно выглядите для художника, Бранислав. Мне показалось, что мы с вами полностью рассчитались. Вы изготовили то, что я просил, я с вами щедро расплатился. Кроме того, помните, что вы дали клятву…
— Да, все пропало, — согласился Бран. — Скоро мародеры придут и сюда. Они заберут то, что хотят, и никто не сможет их становить. Никто!
Прокопий задумчиво кивнул головой.
— Вы теперь с ними? — спросил он прямо.
— Нет. Но я пришел забрать у вас
Бран говорил сбивчиво, но чем больше слов вылетало из его уст, тем сильней он чувствовал, как крепнет стена отчуждения между ним и его собеседником.
— «Как можно дальше»… — повторил Прокопий. — И где же находится это укромное место, позвольте вас спросить?
— Оно находится на моей родине, в польской земле, Вы слышали о такой? Я унесу реликвии туда, где мой народ смог бы открыто поклоняться им. В самом сердце моего края, в городе на Вавельском холме, реликвии обрели бы подлинную силу, которая заключена в них. Если бы Копье попало в руки моего короля, весь мир узнал бы о его благородстве и милосердии. И тогда польский народ стал бы поистине великим и несокрушимым! Бран говорил, все больше распаляясь, а слова «благородство» и «милосердие», вырвавшиеся из его уст, прозвучали и вовсе угрожающе.
— Поздно, Бранислав, реликвии находятся в надежном месте, и я скорее умру, чем выдам Вам его, — печально улыбнулся Прокопий.
— Нет, ты скажешь, пес! Ты меня отведешь туда, сей же час! — визгливо крикнул Бран и в отчаяньи занес секиру над головой библиотекаря. — Говори или умри!
У входа на ипподром послышались крики и шум приближавшейся толпы крестоносцев.
— Нет, — твердо сказал Прокопий. — Никогда!
Бран дико взвыл, широко размахнулся, и секира со свистом опустилась на шею библиотекаря. Голова великого хартофилакса покатилась по ступеням к подножью трибуны, туда, где любили с триумфом проезжать перед ликующим народом увенчанные лаврами победители конных ристалищ. В ворота уже вбегали с обнаженными мечами члены крестоносного братства. Убийца дико посмотрел на укоротившееся тело, которое все еще содрогалось в предсмертных конвульсиях.
— Я все равно найду реликвии! — хрипло выкрикнул Бран и погрозил секирой небу. — Я разыщу их, будьте вы все прокляты!
Нарышкин, по правде говоря, вовсе не горел желанием донести до «тестюшки» радостную весть об освобождении Катерины. В последнее время Степан сделался невыносим, и все это чувствовали. Однако поведать отцу об освобождении из турецкого полона любимой дочери, как ни крути, следовало. Гроза морей подергал себя за вихры и отправился «докладать». К великому изумлению Нарышкина, его компаньона в доме вдовы не оказалось. Хмурая, опухшая с лица Мишель, глотая слезы и стараясь не глядеть на Сергея, сообщила о том, что Степан ушел в неизвестном направлении, о чем она нимало не сожалеет. В довершении рассказа она разревелась и швырнула в отставного поручика туфлей, отчего тот, весьма смущенный, поспешил как можно скорее ретироваться.
По возвращении первым, кого встретил Гроза морей, была заплаканная Катерина.
— Господи, да что они все сговорились? — Нарышкин сделал стремительный поворот, какой умеет делать на море разве что косяк кальмаров, в сердцах плюнул и спустился вниз к Перекакису, заказав себе бутылку вина и успевшую полюбиться «ишкембе». Здесь его и нашел Терентий.
— Худо
дело, сударь, — пробормотал дядька, без приглашения усаживаясь за столик барина. — Степан-то Афанасич, похоже, того…— Что «того»? — давясь требухой, осведомился Нарышкин.
— Отплавался, — с оттенком торжественной скорби объявил Терентий и перекрестил лоб.
Оказалось, что Степан возник в доме грека внезапно, как приведение. Когда несчастный отец увидел освобожденную дочь, он бросился ей навстречу, но вдруг пошатнулся, охнул и мешком осел на землю. Старика на руках внесли в комнату, пытались отпоить сильно разбавленным вином, терли виски уксусом, расстегнули ворот рубахи и распахнули окна, чтобы дать больному больше воздуха, но все безуспешно. Степан пришел в чувство, однако в разум так и не вернулся. Он лишь бессвязно мычал, и бессмысленно таращил в одну точку провалившиеся внутрь черепа глаза, не узнавая никого вокруг.
Напрасно Катерина, прижимая руки старика к груди, причитала: «Тятенька, это же я!». Напрасно Заубер пробовал отворить компаньону кровь и, подкладывая подушку тому под голову, пытался шутить: «Ну, Афанасьич, полно придуривайтся, постращать нас — и хватит. Мы еще с тобой будем повоевать!».
Степан хмурил брови, силился что-то вымолвить, но в результате издавал лишь слабые нечленораздельные звуки.
Поверхностно знакомый с медициной Заубер был вынужден констатировать апоплексический удар. Жизнь старика могла оборваться в любую минуту.
Узнав про такие дела, Нарышкин поднялся к больному и посидел у его изголовья, понимая, что ничего утешительного сказать не может.
— Ну, ты это… — пробормотал Гроза морей, стараясь придать своему голосу больше бодрости. — Ты давай, что ли, поправляйся. Чего еще придумал, в самом-то деле…
Ничего, впрочем, не менялось. Глаза Степана, глядевшие из глазниц, словно из дупла, бессмысленно пялились в потолок, исхудавшая грудь почти не подымалась в такт еле заметному дыханию, а руки повисли, будто обрубленные снасти бегущего такелажа. Нарышкин, многозначительно переглянувшись с Заубером, вышел вон и осторожно прикрыл за собой дверь.
Спустившись в таверну, он заказал еще вина и всю ночь беседовал со стаканом.
Катерина ночь провела у изголовья умирающего. Под утро Степан, казалось, пришел в себя. Катя растолкала задремавшего в остатках бараньего бульона Сергея и шепотом позвала его к постели отца: «Тятя зовет, рукой поманил!».
Сергей, морщась и утирая с лица налипший жир, приблизился к постели.
Степан слабым жестом попросил его наклониться.
— Покаяться хочу… — еле слышно прошептал старик.
— Сделаем, не беспокойся, дядька за попом отправлен. Должен же быть в этом басурманском городе хоть один наш поп?! Терентий — он из-под земли достанет! — обнадежил умирающего Сергей.
— Не… не то… не успею… перед тобой покаяться хочу, — каждое слово давалось Степану с трудом.
— Я Трещинскому… рассказал все об Вас… Наткнулся на него случайно, когда…по городу бродил. Я ему про катаконбу выложил все… Он обещал Катю… вызволить.
— Эх, дурень ты, дурень, — беззлобно сказал Нарышкин. — А ты-то сам как узнал про подземелье?
— Не мог у вдовы в доме, как прикованный, сидеть…ни часу. Удрал…сыскал вас а потом шел… следом…
Степан жадно, будто птенец червяка, попытался схватить порцию воздуха, и из груди его исторгся слабый стон. Последним усилием, холодеющими и квелыми пальцами он схватил Сергея за рукав.