Атомный аврал
Шрифт:
Биологически опасным считалось все пространство вокруг «монтажки» в радиусе примерно двухсот метров. Поэтому для охраны этого пространства во время больших пусков применялось оцепление специальными вахтерами.
В лаборатории были в наличии самодельные дозиметры, с помощью которых измеряли наличие радиоактивного газа в воздухе.
Из того же отчета:
«С помощью этих приборов мы осуществляли службы биологической безопасности и производили биологические опыты с животными. Серьезных поражений людей, обслуживающих Первый Советский атомный котел, не было; этому также помогало то обстоятельство, что сотрудники, получившие дозы облучения, опасные для здоровья, немедленно отстранялись от работы и направлялись на отдых в санатории…»
Однако
Какую дозу облучения получали сотрудники, например, вахтеры, стоявшие в оцеплении здания «К» во время больших пусков, никто не знает.
Самого понятия «лучевая болезнь» тогда не существовало. Опасность облучения многие понимали, хотя часто пренебрегали ей. Тем, кто чувствовал себя плохо, ставили общий диагноз: «астеновегетативный синдром».
После пуска реактора Ф-1 Курчатов и группа его ближайших сотрудников получили щедрый премиальный аванс. У Игоря Васильевича появился открытый счет в полмиллиона рублей. Это была вполне заслуженная премия. Сталин держал данное им слово.
11
Разработкой конструкции атомной бомбы в лаборатории Курчатова занимался сектор № 6 под руководством тихого и неприметного Юлия Борисовича. Харитон родился в 1904 году в Санкт-Петербурге в интеллигентной еврейской семье в один и тот же год со своим тезкой, другим еврейским мальчиком Юлиусом, появившимся на другом конце света, в Америке. Им никогда не суждено было встретиться за чашечкой кофе и спокойно поговорить о своих юношеских увлечениях: о средневековой французской поэзии или романах Достоевского.
Они всю жизнь были чрезвычайно заняты, особенно в сороковые годы. Каждый из них конструировал атомную бомбу. Оппенгеймер — американскую, а Харитон — советскую…
После возникновения в России «новой эры человечества» в жизни Харитона мало что изменилось. Завенягин, Первухин, Славский и другие будущие руководители атомного проекта проходили суровую школу жизни, сражаясь в красногвардейских отрядах, а застенчивый и скромный Юлик продолжал прилежно готовиться к поступлению в Политехнический институт.
Отец его, профессиональный журналист, заведовал Домом писателей в послереволюционном Ленинграде и был широко известен в литературных кругах. К советской власти он относился терпимо, искренне считая, что если её немного урезать и подшлифовать, то нормальный человек вполне может существовать параллельно с ней. Мама же отнеслась к власти большевиков скептически, отдавая предпочтение историческим нравственным ценностям. В конце 20-х годов отец по идеологическим мотивам был выслан из СССР и переехал в Ригу. Мать уехала сначала в Германию, где вторично вышла замуж, а потом — в Палестину. Отец был арестован и расстрелян в 1940 году, после вступления в Латвию Красной Армии.
Он мечтал о том, чтоб из Юлика вышел если уж не гениальный, то, по крайней мере, талантливый ученый. Мама хотела вырастить сына добрым, скромным и верующим, независимо от приобретенной профессии. Харитон оправдал надежды своих родителей.
После окончания института он был приглашен на работу в Физико-технический институт в лабораторию Семенова. Выполнив несколько научных работ, уже через год был направлен на двухлетнюю стажировку в Кембридж. Работал в Кавендишской лаборатории под руководством молодого ученого Джеймса Чедвика, впоследствии прославившегося открытием нейтрона.
Харитон вернулся в Ленинград почетным доктором наук Кембриджского университета.
В институте ему предложили должность заведующего новой лабораторией, в которой необходимо было наладить изучение различных взрывчатых веществ и взрывных процессов.
В 1939 году, в момент общемирового уранового бума, вызванного открытием деления урана, совсем юный сотрудник института двадцатипятилетний Яков Зельдович увлек Харитона ядерной тематикой.
Их теоретический тандем дал великолепные результаты. В конце 1939 года в совместной статье «О цепном распаде урана под действием медленных нейтронов» они писали о возможности осуществления
цепной реакции: «Необходимо для замедления нейтронов применять тяжелый водород или, быть может, тяжелую воду, или какое-нибудь другое вещество, обеспечивающее достаточно малое сечение захвата… Другая возможность заключается в обогащении урана изотопом-235… Принципиально возможность использования внутриядерной энергии открыта».Большинство советских ученых, особенно старшего поколения, весьма скептически отнеслись к смелым выводам Харитона и Зельдовича.
Академик Иоффе по этому поводу высказался в декабре 1939 года так: «Использование результатов ядерной физики в практических целях маловероятно».
Аналогичную позицию занял тогда Капица: «Было бы весьма удивительным, если бы возможность использовать атомную энергию превратилась в реальность».
Тамм в беседах с учеными недоумевал: «Знаете ли вы, что означает это новое открытие Зельдовича и Харитона? Оно означает, что может быть создана бомба, которая разрушит город в радиусе, возможно, десятка километров». В марте 1940 года Зельдович и Харитон направили в физический журнал новую статью «Кинетика цепного распада урана». Вычисления авторов показывали: как только урановая система приближается к критическому состоянию, происходит тепловое расширение урана, и за счет этой естественной терморегулировки переход в критическую область замедляется. По этой причине «взрывное использование цепного распада требует специальных приспособлений для весьма быстрого и глубокого перехода в сверхкритическую область». Авторы статьи, хотя и в неявном виде, утверждали, что возможно при определенных условиях инициировать мощный ядерный взрыв.
В мае 1941 года Харитон и Зельдович подготовили для печати статью, в которой писали уже более категорично: «Для осуществления цепного деления урана с выделением огромных количеств энергии достаточно десятка килограммов чистого урана-235… Если блок урана-235 будет сжат с помощью обычной взрывчатки, может начаться цепная реакция».
Ученые вплотную подошли к конструкционной идее атомной бомбы. Однако с началом войны все исследования по урану в СССР были прекращены. Физики-ядерщики были привлечены к более насущным проблемам военного времени. Харитон и Зельдович занялись в Казани проблемой порохового топлива для снарядов ракетной артиллерии и противотанковых гранат.
Только в 1943 году ядерные исследования были возобновлены в новой секретной лаборатории № 2 под руководством Курчатова.
Конструкция атомной бомбы требовала точного расчета условий для создания мгновенной сверхкритичности ядерного топлива с помощью обычной химической взрывчатки. Харитон был прекрасным специалистом как в области кинетики ядерного деления урана, так и в области взрывов пороховых зарядов. Мягкий и интеллигентный, скромный и порой застенчивый, Юлий Борисович внешне не соответствовал стандартному представлению о большом начальнике сталинской эпохи, но Курчатов знал его прекрасно ещё с 1925 года по совместной работе у Иоффе и был уверен в своем выборе.
Кандидатура Харитона на должность главного конструктора атомной бомбы тщательно обсуждалась в кабинетах НКВД. Были серьезные сомнения в связи с подозрительными пятнами в биографии. Не был ли завербован в Англии или, хуже того, в Германии, куда заезжал на обратном пути после стажировки для встречи с матерью? Отец расстрелян, мать в Палестине. Конечно, это ещё не основание для полного недоверия. Например, всемирно известного генетика Николая Вавилова как врага народа уморили в тюрьме. А его брату, Сергею Вавилову, доверили пост Президента Академии Наук. С такой биографией, как у Харитона, люди всю жизнь оставались под неусыпным контролем. Как бы висели на крючке. И прекрасно знали об этом. Поэтому опасались за свою жизнь, старались доказать свою преданность, служили изуверскому режиму беззаветно и безупречно. Может быть, отсюда проистекали придирчивость, самокритичность и требовательность Харитона к себе и подчиненным («мы должны знать в десять раз больше, чем это необходимо для непосредственной работы»).