Чтение онлайн

— Том, Том!

— Я здесь, мисс, — ответил Том.

Он скатился с мачты, откуда наблюдал мины.

— А ведь здесь веселее, чем я даже думал!

Но его никто не слушал. Все побежали вниз. Сидония схватила Тома за руку, ее подхватил Стиб, и вместе с лордом и профессором они вбежали в салон. Стиб запер дверь.

— Не забудьте, — объяснил он, — у нас водонепроницаемые перегородки. Есть шанс, что мы только пойдем ко дну, но не утонем.

В это время раздался взрыв, не раз описанный батальными беллетристами. Стиба отшвырнуло к стене, столовая завертелась и свет погас. «Сидония» пошла ко дну.

Мы должны сделать,

может быть, несвоевременное, как с точки зрения развития нашего романа, так и с точки зрения нашей эпохи, признание: мы сами когда-то были образцовыми, мы сказали бы даже — идеальными читателями произведений изящной литературы. Мы хотим этим сказать, что, раскрывая книгу, мы заранее дарили наше полное доверие автору, никогда не подозревая его в жульничестве, и не наша вина, если автор в дальнейшем этого доверия не оправдал. Мы, кроме того, глубоко переживали и так называемый кризис искусства, на который не одна патентованная ручка излила всю свою чернильную душу. Мы любим фантастику, мы видели, как осуществлялись в жизни романы Уэльса, как потрясла мир фантастика Руссо и Ленина и как язвительно жег этот же мир смех Свифта. И мы склонились к распространенному мнению, что болезнь современной литературы излечится фантастикой, корнями глубоко уходящей в быт, а ветвями — в фантазию творца, раскидывающуюся выше и шире знакомой даже астрономам Вселенной. Что такое фантазия? Не более, как опыт алхимика, не знающего точных законов химии и соединяющего в разных комбинациях элементы в надежде на счастливую случайность — напасть на формулу золота. Алхимия имела свои традиции и свой ритуал. Мы соединяем новые элементы, но мы сохраняем традицию. Традиционностью нашей фантастики мы хотим подчеркнуть найденную нами формулу. Увы, она не открыла золота, она лишь подтвердила, что золота открыть нельзя или нет смысла.

«Сидония» пошла ко дну: непроницаемые перегородки замкнулись, в темноте изолированного салона лежали бесчувственные тела пассажиров.

Первым очнулся благодаря своим незаурядным физическим качествам Стиб. Он встал, ощупал голову, схватился за записную книжку и проделал два-три гимнастических упражнения. Не обнаружив никаких изменений в своем организме, он прислушался. За черными иллюминаторами что-то глухо переливалось и ворчало. Стиб знал: это океан. Вспомнив о перегородках, он мрачно усмехнулся. Смерть от удушья вряд ли привлекательнее смерти утопленника. Воздуха ведь надолго не хватит.

Два обстоятельства угнетали Стиба: мрак и тишина салона. Он мог глядеть смерти прямо в глаза, но он боялся одиночества. Он кинулся к буфету, нащупал дверцу, достал свечи и зажег их. «Сидония», слегка покачиваясь, медленно погружалась. Стиб с замирающим сердцем оглянулся и увидал на полу тела своих спутников. Они были уже мертвы или лежали без сознания. Мисс Сидония распростерлась на ковре. Стиб подумал о том, что он любил эту девушку десять минут назад и жаждал ее. Сердце его подкатило к горлу. Не в силах осознать смерть и свое одиночество, боясь, что спутники его уже не дышат, боясь сойти с ума, он направил свои мысли и чувства на одну Сидонию и на свою любовь. Он кинулся к ней, уложил ее на диван, стал на колени и взглянул в ее лицо, бледное в игре теней от свеч. Стиб боялся приложить ухо к ее сердцу. Он думал: если она умерла, может быть, это лучше для нее, но для меня…

Нет, мир не может существовать без огня! Пусть потухнут солнца, лампы и доменные печи, пусть бродят по земле жалкие обезьяны, не знающие ни спичек, ни трута, пусть даже молния не зажигает ни одной ветки — и все равно в мире вспыхнет темное, древнее, жгучее пламя, отблеск потухшего солнца, зарево многих миров. И здесь, на огромной глубине океана, в погружающемся склепе, за пять минут до смерти, в душе Стиба медленно всколыхнулось и разгорелось это пламя, и, может быть, ничем не затмеваемое, единственный борец со смертью, оно был властнее, чем в надводном мире, где земля, солнце, бирж и война. Стиб поднял обеими руками голову Сидонии прижал свои губы к ее губам. Теперь он сам тонул, как корабль, и стучащее сердце, как вода, наполнило его уши странным, далеким звоном.

О сила древнего пламени! Твое дыхание, срываясь с губ матери, согревает

уже похолодевшие руки ребенка. И губы Сидонии раздвинулись, своей влажностью и теплотой и холодком зубов заставив Стиба вздрогнуть, глаза ее полуоткрылись, и руки, которым мозг еще не сообщил о катастрофе, ее еще земные руки инстинктивно запротестовали. Она оттолкнула Стиба и приподнялась. Она еще ничего не понимала, и она не догадывалась о древнем пламени, разгоревшемся за водонепроницаемыми перегородками. Но это пламя сжигало Стиба и властно диктовало ему необычайные по скорости решения, не дав даже сделать паузу радости по поводу воскресения Сидонии. Только сердце его окончательно изменило свой мерный ритм и бешено прыгало. Он удержал Сидонию за руки и заговорил громким задыхающимся шепотом великого Эроса:

— Сиди, мы заживо погребены. Это не фантазия репортера и не сделка Визерспуна. Может быть, нам остается четверть часа жизни. Сиди, вы не откажете мне, вы не имеете права. Это последняя и единственная радость, которая остается нам в жизни, и ради которой только и стоит умереть. Здесь нет ни пастора, ни свидетелей. Нам не у кого спрашивать разрешения. Мы не можем нарушить ничьих приличий. Но мы не смеем умереть, не выполнив нашего предназначения — мужчины и женщины. Сиди, я не спрашиваю вас, согласны ли вы стать моей женой, женой до гроба и даже за гробом, потому что мы уже в гробу, и вы не смеете отказать мне в предсмертной мольбе моей души и вашей, если мы только способны понять ее тайный, ее властный голос.

Обстоятельства действительно громко говорили голосом воды за иллюминаторами в пользу предприимчивого репортера, по привычке выбрасывавшего по тысяче слов в секунду, и в этом голосе не было ни одного довода в пользу целомудрия. Близкая смерть с ее гарантией от всяких последствий и абсолютная посмертная тайна — какая девушка устояла бы перед такими аргументами? Брак, флирт, честь — остались на земле. Сидония не сказала ни да, ни нет. Она бессильно склонилась на плечо Стиба, ничего не соображая, в отчаянии от его беспощадных слов о смерти, ища опоры у последнего живого человека.

В ту минуту, когда рука Стиба пыталась устранить вещественные преграды к осуществлению его желания, то есть попросту незаметно расстегивала первую пуговицу платья Сидонии, а Сидония, казалось, не склонна была придавать этому обычного на земле значения, Том вылез из-под стола, уселся на полу и широко раскрытыми глазами уставился на таинственные действия, происходящие на диване. Затем он кашлянул и заявил:

— Мистер Стиб, мне кажется, что-то произошло. Сидония вырвалась из рук Стиба, поправила прическу и произнесла все те же слова, которые богиня целомудрия веками суфлирует своим поклонницам:

— Мистер Стиб, вы сошли с ума!

Возможно, что на этот раз богиня и не очень заблуждалась. Стиб был близок если не к безумию, то к бешенству. Он закричал, вскакивая с колен:

— А! Я сошел с ума? Хорошо. Так вы будете женой сумасшедшего, и только!

Стиб отломал ножку кресла и кинулся на чистильщика сапог. Сидония вскрикнула и, окончательно растерявшись,

закрыла глаза. Том, однако, по молодости или вследствие иного воспитания, не ожидал событий с такой пассивностью. Он юркнул под стол, фыркнул, схватил с профессиональной ловкостью ногу Стиба и крепко прижался к ней. Стиб с большим трудом стряхнул Тома, едва сохранив равновесие. Но лишь только пылкий влюбленный укрепился на обеих ногах, как очнувшийся профессор Ойленштус схватил за другую ногу репортера и, глядя на него с пола честными, осуждающими, методистскими глазами, торжественно произнес:

— Мистер Стиб, я не спал и слышал все. Вы забыли, что браки заключаются на небесах, а вы собирались совершить уголовное преступление, не говоря уже о нарушении вами всяких понятий о нравственности.

Стиб расхохотался и заревел:

— Вы, кажется, не понимаете, что мы идем ко дну? Уголовное преступление! Может быть, вы еще назовете соответствующую статью закона? Можете вы сообразить, что здесь нет больше законов, что они никому не нужны, как и ваши знания, вы, глупая сова (приблизительный перевод фамилии профессора с немецкого)! Отпустите мою ногу или я пошлю вам внушительное предупреждение о вашей близкой смерти!