Чтение онлайн

Если всмъ своимъ видомъ малый не походилъ на взрослаго мужчину и еще того меньше на атамана разбойничьей шайки, то ужь лицомъ совсмъ смахивалъ на барченка или купчика какого изъ города. Только бы не брови!..

Было бы молодое и чистое лицо Усти слегка загорлое, пожалуй совсмъ обыкновенное, годное и для всякаго парня, еслибы только не чудный ротъ, да не чудныя брови. Этотъ ротъ и эти брови были не простые, обыкновенные, а бросались въ глаза каждому сразу. Они даже будто не ладили между собой, будто вкъ спорили. Ротъ добрый, годный и для сердечнаго парня и пожалуй даже хоть для смхуньи-двицы… А брови нехорошія, будто злыя, прямо подъ-стать не только парню, а «сибирному» душегубу лютому, каторжному.

Маленькій

ротъ Усти съ сильно вздернутой вверхъ заячьей губой вчно оставлялъ на виду верхній рядъ блыхъ зубовъ и придавалъ лицу его ребячески добродушный видъ. Эта вздернутая верхняя губа, пухлая, розовая, вкъ топырилась будто, и торчала — шаловливо, наивно, чуть не глуповато. Небольшой носъ загибался къ ней сильной горбиной, и былъ совсмъ, какъ сказывается, орлиный. И вотъ отъ него, надъ узкими, черными, будто миндалемъ вырзанными, глазами, смлыми и упорными… шли отъ переносицы густыя и тонкія черныя брови, но не облегали глазъ полукружіемъ или дугой, какъ у всхъ людей, а расходились прямо и вверхъ. И концы ихъ у висковъ были выше переносицы… Вотъ эти-то брови и не ладили съ дтскимъ ртомъ, — а придавали всему лицу что-то злое и дикое, упрямое и отчаянное… Коли за эту заячью, дтски-пухлую, да розовую губку и блые зубки парень годился бы въ женихи любой купецкой дочери или барышн, то за брови эти — прямо выбирай его въ атаманы разбойниковъ.

Когда Устя, разгнвавшись на кого, прищуритъ свои огневые глаза, черные какъ у цыгана, и сморщитъ брови, то они еще больше опустятся надъ орлинымъ носомъ, а крайніе кончики ихъ, кажетъ, еще больше поднялись… И глянетъ молодой парень разбойнымъ бездушнымъ взглядомъ такъ, что уноси ноги. Того гляди за ножъ схватится и рзнетъ, не упредивъ и словечкомъ. И всмъ чуднымъ лицомъ этимъ — сдается онъ не человкъ, а птица хищная или зврь лютый… Или того хуже!.. А что? Да бываетъ грхъ на земл, что, при рожденьи на свтъ Божій младенца, мать, мучаясь, поминаетъ часто врага человческаго. И приходитъ онъ къ родильниц въ помочь, да на лик новорожденнаго младенца отпечатлваетъ свой ликъ, а въ душу его неповинную вдохнетъ «отчаянье» свое сатаниново. Кром того, все лицо Усти кажетъ еще сурове изъ-за длиннаго благо рубца на лбу, отъ виска и до пробора, оставшагося посл раны шашкой въ голову. Рубецъ, тонкій и ровный, не безобразитъ его, а будто только придаетъ лицу еще боле злой и дикій видъ. И кажетъ атаманъ для кого красавецъ писаный, а для кого — въ бровяхъ этихъ, да въ рубц, сама будто нечистая сила сказывается.

Такъ-ли, иначе-ли, а должно быть за одни эти брови молодой парень двадцати годовъ и попалъ въ атаманы волжскихъ разбойниковъ. Должно быть эти брови на виду у всхъ — прямо выдаютъ то, что живо въ немъ самомъ, да заурядъ скрыто отъ глазъ людскихъ. А живы въ немъ: сила несокрушимая духа, сердце каменное, ожесточенное, нравъ указчикъ, — которому не перечь никто! И слово его указъ — а указовъ для ослушника у него только два! По третьему разу виноватому нтъ опять указа — а есть смертныя слова: разстрлъ или голову долой топоромъ. А бжать изъ шайки и не пробуй — свои же молодцы разыщутъ на дн морскомъ, подъ страхомъ того же разстрла и себ, и приведутъ къ атаману на расправу.

Прошло въ тишин много времени. Свча сильно нагорла и толстый черный фитиль коптилъ и дымилъ. Комната погрузилась въ полутьму. Молодой малый не снималъ нагара. Долго такъ сидлъ Устя, не двинувшись и глубоко задумавшись. Наконецъ скрипнули ступени на лстниц за второй горницей и онъ пришелъ въ себя, повернулся, тотчасъ отворилъ ящикъ стола и взялъ книгу въ руку… Онъ прислушался къ шагамъ по горниц и, опустивъ книгу въ ящикъ, быстро затворилъ его, оставшись въ томъ же положеніи у стола; онъ только взялъ щипцы и снялъ нагаръ. Сразу засіяли опять блыя стны и яркій свтъ разлился по горниц. Дверь отворилась и вошелъ слегка сгорбленный старикъ,

Ефремычъ, котораго въ шутку звалъ Устя то дворецкимъ своимъ, то деньщикомъ, то дядькой. Для всей шайки отставной капралъ Пандурскаго полка былъ только съ однимъ прозвищемъ: «князь».

— А, это ты? Я тебя не призналъ по шагамъ, сказалъ Устя и, тотчасъ же открывъ ящикъ, снова вынулъ на столъ книгу.

— Не узналъ? Что-жь ноги-то у меня нешто помолодли, заворчалъ Ефремычъ. И чего ты прячешься съ книжицей. Плевать теб на всхъ. — Нешто тутъ лихъ какой, что грамот захотлъ обучиться. Сидлъ бы да складывалъ завсегда, хоть при всхъ. Чего ихъ таиться? И не ихъ ума это дло, да и худа нтъ…

— Сказано теб старому сто разовъ! Отстань! добродушно проговорилъ Устя. Чего ты привязываешься тоже какъ Ордунья. Сказалъ теб разъ — не атаманское по мн это дло — съ книжкой сидть и зазорно молодцамъ будетъ, да срамъ одинъ. Не хочу потому при нихъ складывать! Ну и не стану! И ты про это молчи… А то побью…

— Побьешь? усмхнулся Ефремычъ. Вишь какъ?

— Да что-жь, ей Богу, за эдакое разъ бы тебя треснулъ. Не болтай чего не надо.

— А я болталъ? Много я наболталъ по сю пору. Ахъ?… Нут-ко, много…

— Нтъ… Я не то…

— Про книжицу вишь не довряетъ! отчасти сердился старикъ. — А про другое что, много важнющее, много я разболталъ по сю пору. Ась? Въ томъ доврился, а за книжицу боишься…

— А все-таки знаютъ которые изъ молодцовъ, глухо и странно выговорилъ Устя.

— Знаютъ? Встимо, да не отъ меня. Знаютъ т, кои еще при Тарас тебя видали въ иномъ вид. А то знаютъ, поди, отъ брехунца и негодницы Петруньки, что теперь, небось, въ Саратов сидитъ Іуда, да на насъ показываетъ воеводскимъ крючкамъ, да ярыжкамъ.

— Эка вдь хватилъ. Нешто можетъ такое быть! Да и Петрынь не таковъ.

— Не таковъ? Не можетъ быть? Нтъ, можетъ!! И такъ еще можетъ, что приключится въ скорости. Да и давай Богъ. Попался бы скоре въ чемъ, такъ насъ бы отъ себя всхъ и освободилъ, Іуда. Пустили бы въ Волгу съ камнемъ на ше — и аминь! Всмъ хорошо, а теб всхъ лучше. Перестанетъ приставать съ своей занозой. — А она-то, заноза, его на все и подымаетъ со зловъ.

— Это стало изъ любви да и губить — кого любишь?.. усмхнулся Устя.

— А то какъ же. По твоему такого на свт не бываетъ, что-ль?

— Ты чего пришелъ-то, нетерпливо отозвался Устя.

— Пришелъ, потому что Черный пришелъ.

— А! Ну подавай. Что онъ? Что сказываетъ?

— Я у него ничего не спрашивалъ, такъ онъ ничего и не сказывалъ. Опросилъ я его только на счетъ дловъ, какія вершитъ Петрынь въ Камышин.

— Ну что же?

— Вотъ онъ мн и сказалъ, что Петрыньки щенка въ Камышин за все время, что Черный тамъ пробылъ, видомъ не видано и слыхомъ не слыхивано.

Лицо Усти омрачилось.

— Что, гоже? Любо? сердясь прибавилъ Ефремычъ.

— Гд-жь онъ.

— Ефремычъ теб и сказываетъ. Въ Саратов воеводскимъ крючкамъ да ярыжкамъ на всхъ насъ…

— Ахъ, полно, Ефремычъ!.. зря сталъ ты лясы точить, будто Ордунья; ужъ коли вдвоемъ вы начнете мн всякіе переплеты плести, да огороды городить, такъ просто отъ васъ хоть бги.

Ефремычъ покачалъ головой, махнулъ на атамана рукой и, повернувшись, пошелъ молча въ двери.

— Не стоитъ съ тобой и словъ тратить, проворчалъ онъ, уже въ дверяхъ.

— Пошли Чернаго! крикнулъ Устя.

Ефремычъ, не отвчая, скрылся за дверь и крикнулъ: Ванька!

Тотчасъ снова заскрипла лстница и чрезъ минуту въ сосдней горниц раздались легкіе шаги и голоса:

— Сюда что-ль выйдетъ…

— Сказывалъ про Петрыньку-то?

— Не поврилъ…

Ефремычъ тяжело и медленно спустился по лстниц, а Устя снова задумчиво сидлъ у стола и не двигался.

— Не можетъ такого быть! шепнулъ онъ наконецъ. Онъ слабодушный. Двчонка онъ, а не молодецъ. Лукавъ тоже. Лиса! Но не Іуда предатель. Какъ можно?