Чтение онлайн

— Ты на него… У тебя сердце на него, тихо сказалъ Устя.

— Пущай сердце… Правда! А стало быть, по-твоему, коли у меня на кого сердце, такъ я поклепъ взведу, обвинять въ разныхъ выдумкахъ своихъ буду… и всякое такое негодное сдлаю, не хуже крючка подъячаго и волокиты судейской… Такъ, что-ль, атаманъ? Говори.

— Нтъ. Я этого не скажу. По сю пору ты никого зря не обижалъ, вымолвилъ Устя.

— Такъ желаешь, я теб поганца Петрыня такъ налажу, что онъ сознается самъ въ донос.

Устя не отвчалъ. Наступило молчанье.

— То-то вотъ, Устя… Не гоже это, укоризненно проговорилъ Орликъ. А знаешь, что изъ-за твоей неправды будетъ… Онъ и насъ, и тебя съ нами погубитъ.

Брови Усти сморщились, и лицо будто остервенилось

сразу.

— Послушай, Орликъ. Давай сказывать, какъ должно, а не по-бабьи небылицы плести да сплетать, глухо и холодно произнесъ онъ… Что, въ Камышин не знаютъ, какъ мы тутъ живемъ столько ужь времени? А коли камышинское начальство знаетъ, то нешто саратовскій намстникъ не знаетъ. Такъ чего же они по сю пору командъ не шлютъ на насъ, а? Ждутъ, чтобы Петрынь имъ приказалъ поднять ноги?.. Пойду я про тебя доносить, что ты не Орликъ, а Егоръ Соколовскій изъ Ярославля. Что это, по-твоему доносъ будетъ?… Нтъ! Почему? Это вс знаютъ… Такъ и наше дло… Что тутъ Петрынь… Можетъ, онъ и впрямь насъ продалъ или продастъ — да изъ этого ничего не будетъ.

Орликъ покачалъ головой.

— Неврно сказываю, что-ль?

— Неврно, Устя… заговорилъ эсаулъ. Въ Камышин мы платили завсегда старому воевод, онъ насъ и покрывалъ. Не только самъ объ насъ не доводилъ до Саратова, но когда оттуда бывали запросы по жалобамъ камышинцевъ, дубовцевъ и другихъ, то воевода отписывался, что все это одн враки, а Устинъ-Яръ малая деревнишка, больше все бабы да ребятки въ ней, а мужики на заработкахъ, въ разброд. Въ Саратов намстникъ хилый, въ чемъ только душа держится. Ему отписали; онъ и радъ. Безпокойства нту ему, а правда то или неправда, какое ему дло. Его не тревожь. Нын вотъ новый воевода, и дла пошли было худо. Денегъ не бралъ и подходу къ нему не было ни откудова. Ну, вотъ я чрезъ тещу его все состряпалъ, и опять проживемъ.

— Ну, что же? Я также сказываю.

— Нтъ, погоди, не все… А вотъ, вишь, проявился въ намстническомъ правленьи молодецъ, да и говоритъ: вы чего же это смотрите! У васъ у рчки Еруслана, на бережку, сидятъ разбойнички. Какое ужь время проходу и прозду нтъ… А вы что-жь… Я, молъ, въ языки иду. Всхъ назову, все распишу и, угодно, провожу до мста команду… Ладно? Запросъ въ Камышинъ, такъ-ли показываетъ разбойникъ съ повинной, ради своего прощенія. Что-жь воевод длать? Тутъ и его теща смолчитъ. Это не купецъ ограбленный. Это самъ молодецъ изъ шайки. Тотъ про невдомыхъ грабителей говоритъ, а этотъ про своихъ товарищей, какъ кому кличка знаетъ, и гд живутъ, и что длаютъ, и кто атаманъ, и кто эсаулъ. Все онъ знаетъ и все показываетъ. Что-жь тутъ длать? Хошь-не-хошь намстникъ не тревожиться, а надо, а то вдь и самъ въ отвтъ пойдешь. Поднять команду, послать въ Устинъ Яръ. Ничего если нту, враки — ладно, промнутся путемъ-дорогою! А если впрямь на разбойный станъ наткнутся… Что тогда? Тогда намстнику изъ столицы похвала, а то вотчинка въ награду. Онъ, молъ, на Волг новаго Устю Разина словилъ, десять тысячъ разбойниковъ перебилъ и разсялъ. Вишь, какой отличный. Сдлать его намстникомъ надъ четырьмя округами. Такъ ли я сказываю, а?

Устя молчалъ и наконецъ вздохнулъ.

— А ты сейчасъ въ подозрнье меня! съ упрекомъ прибавилъ Орликъ… Не гоже это. Что мн Петрынь… Ты его не любишь, а терпишь; онъ теб, знаю, солонъ тоже… да все солоне. Мн онъ — наплевать, меня онъ пальцемъ не тронетъ. Гд ему лядащему? Смотрть мн прямо въ глаза не сметъ. Изъ-за кустовъ, правда, можетъ свалить, какъ Іуда. Да нтъ покуда нужды ему въ этомъ. Онъ меня любитъ-не любитъ, я ему, что посторонній. А твоя погибель ему нужна, твоя погибель ему масло на сердце. А, встимо, изъ-за тебя и мы пропадаемъ. Мн Хлудъ сказывалъ…

— Что Хлудъ. — У Хлуда свои замышленья! Хлудъ — воръ… Онъ бы вотъ не продалъ! вдругъ гнвно произнесъ Устя.

— Мн Хлудъ — что собака лаетъ! У меня свой разумъ, Устя. Да и опять я не Черный, чтобъ въ руку Хлуду что стряпать, ради его дочки!.. Вотъ что…

А мое дло тебя упредить, сказать. Я эти вс дла знаю, — не мало я жилъ и въ Ярославл, и въ Москв. Говорю теб, самъ намстникъ пальцемъ не двинетъ по жалобамъ прозжихъ купцовъ: они вкъ лзутъ съ жалобами на всхъ. Суди всякаго, кто, вишь, купца волжскаго обидлъ, до самаго страшнаго суда просудишь. И намстнику на нихъ плевать. А вотъ, когда проявился языкъ и все такое самъ берется сдлать, да на себя беретъ, — то другое дло. Команду собрать да снарядить недолго. Хорошо, мы разнесемъ ее… ну, уйдемъ! а все-же на старомъ-то мст оставаться нельзя уже будетъ. А вдь мсто-то это, поди, какъ у тебя насижено. Словно бы ты помщикъ въ своей вотчин правишь. Отъ ддушки по наслдству перешло оно теб и внучку твоему достанется… Устинъ-то Яръ… А?..

Орликъ разсмялся добродушно.

— Что же длать? вымолвилъ Устя, помолчавъ.

— Застрлить, какъ придетъ.

— А коли все то напраслина?

— Я теб говорю, я его подведу такъ, что онъ самъ сознается. Вотъ здсь въ горниц у тебя сознается онъ, такъ чтобы ему тутъ и конецъ былъ.

— Ты, что-ль? улыбнулся Устя двусмысленно.

— Нтъ, я не стану человка безъ драки, какъ собаку, бить… угрюмо вымолвилъ Орликъ. Теб вдомо, что я еще, слава Богу, никого такъ не убивалъ. Въ битв убить человка, коего, никогда и въ жизнь не видалъ, иное дло; тамъ я не въ послднихъ. И должно, ты это знаешь хорошо, потому и въ эсаулы взялъ.

— Знаю.

— Ну, а этакъ я не стану. Тоже ты и это знаешь.

— Такъ какъ же?

— А позови сибирнаго. Хоть бы Малину посади вотъ тутъ, на лстниц. А какъ сознается, и прикажи ему безъ шума удавить поганца. Не хочешь горницы портить, свяжемъ, глотку заткнемъ и доведемъ до горы — а тамъ Малина удавитъ. И зароемъ безъ шуму. Нечего молодцевъ смущать, что доносчикъ проявился; пожалуй, разбгутся.

Устя молчалъ.

— А коли пожалешь, то упустишь… Выйдетъ отсюда посл нашей бесды и шаркнетъ ужь прямо въ Саратовъ совсмъ. Увидишь его опять только съ командой. Что молчишь?

Устя понурился и потомъ покачалъ головой.

— Длай, Орликъ, какъ знаешь и какъ желаешь. Мн вдь что? Все равно. Хоть въ Сибирь сейчасъ. Я же вдь тамъ и буду раньше ли, позже ли?! А вотъ васъ всхъ я не долженъ погублять изъ-за себя.

— Спасибо, Устя… Вотъ это дло. А въ Сибири теб никогда не бывать! На то я твой эсаулъ. На то я… ну, да ужь знаешь вдь. Я три раза помру за тебя, душу свою сто разъ про закладъ отдамъ, а вытяну тебя изъ всякой бды. Ну, а теперь, прости, а то опять рчь пойдетъ на другое… А ты того не любишь, а гнвить я тебя не хочу. Прости.

Орликъ вышелъ быстро, а Устя, оставшись одинъ, задумался печально.

Орликъ былъ какъ отмнный соболь въ шайк разбойниковъ и по виду, и по нраву, и по тому, что многое онъ зналъ, какъ если бы бариномъ уродился. И эсаула вс въ Устиномъ Яр любили и уважали больше, чмъ атамана, и съ годъ назадъ ходилъ въ шайк слухъ, что надо бы эсаулу похерить лядащаго Устю и объявиться атаманомъ.

Первый про это узналъ самъ Орликъ и шибко разсердился, говоря, что если бы Усти не было атаманомъ, то онъ и самъ бы не остался въ шайк, а ушелъ бы изъ Яра искать себ другое мсто для житья.

Эсаула мало кто звалъ его прозвищемъ, что дала ему молва людская, т. е. Орелкой и Орликомъ. Иногда называли его такъ молодцы за глаза. Въ лицо-же его вс звали настоящимъ именемъ, которое онъ одинъ на всю шайку не скрывалъ. Для всхъ онъ былъ Егоръ Иванычъ, а многіе знали и больше, знали, что онъ Соколовскій и не изъ простого званія. Многіе были уврены, что эсаулъ — дворянинъ-помщикъ, Богъ всть зачмъ и почему ушедшій на приволье волжское. А что быть Орлику атаманомъ, конечно, вс врили; когда захочетъ, тогда и будетъ. Да не станетъ сидьмя сидть, какъ Устя, а почище Стеньки Разина пойдетъ гулять и орудовать по всей матушк-Волг отъ Казани до Астрахани.