Асмодей. Бегство с Нибиру
Шрифт:
– Смотри – говорила она, – здесь сам Дамузи оставил любовное послание своей строптивой супруге. Говорят, если на них поклясться в любви, то узы влюбленных будут вечны.
Едва успев спрятать дощечки на место, она, только заслышав приближающийся снизу зов служанки, резким движением, втянула Аша внутрь старой, обсыпающейся засохшими кусками суглинки и соломы вежи. Когда опасность быть застигнутыми миновала, они, смеясь над своим испугом, схватились за колотящиеся от страха и неожиданного беспокойства сердца, чтоб унять волнение. В веселом испуге, Элилу захотела сравнить их биения. Притронувшись к нему, девушка замерла, стараясь не дышать. Прислушиваясь и заговорчески улыбаясь, она держала руку на своей груди, другой же коснулась его. И от этого ее прикосновения становилось приятно, и кровь горячими потоками мчалась по жилам, и хотелось утонуть во взгляде лучистых глаз. Во внезапно вспыхнувшем порыве чувств, Аш не смея шелохнуться, молча смотрел в ее глаза, она же, словно боясь чего-то, опустила их. Наверно из-за всей этой неожиданной
– Я хочу, чтобы мы поклялись в вечной любви друг другу, и пусть ничто не разделит нас, и наши сердца, бьющиеся в едином порыве, будут биться вместе до конца.
– Нет, мы не можем. Я не имею права… – Попытался было возразить испуганный послушник, но увидев нетерпимость решительных глаз, не посмел досказать, чтоб не увидеть оскорбленное самолюбие.
Совершив определенные действия, она, с той же важностью в голосе, закрепила их строгим наказом:
– Гляди же, теперь мы с тобой супруги перед небом и друг другом. Теперь, ничто не сможет разорвать эти узы, и никто не сможет заменить нас друг другу.
Счастливые от мнимого сочетания, будто свершенное ими таинство, действительно имело какую-то силу, они в благостном расположении попрощались до следующего свидания.
На другой день, в дверь абгала постучались с сообщением о разбушевавшейся в ближних деревнях болезни – одной из тех, что приходит вместе с распутицей, и они с учителем отправились на ее устранение. Три месяца они помогали людям излечиваться и снова вставать на ноги, три месяца ходили из деревни в деревню, разъясняя им, что нужно соблюдать себя и свой дом в чистоте и сухости, чтобы злые димы не коснулись их и даже не осмеливались постучаться в их двери. Наконец, как только они вернулись в город, Аш первым делом, под предлогом выполнения поручения своего учителя, направился в дом важного родителя Элилу. Но ни тогда, ни в последующие посещения после, он не заставал ее, а рабы на вопросы о ней, лишь грубо воротили носы и отмалчивались. Вскоре до его слуха стали доходить вести, открывающие причину ее исчезновения. Сплетники, приходящие к абгалу, болтали, что к ней сватается некий важный господин, и он любезно принимаем в ее доме. Встревоженный юноша, хоть и не верил пустословным байкам, в глубине души все же беспокоился за судьбу любимой девушки и решился на отчаянный поступок, за который, попадись он, вполне мог лишиться жизни. Перемахнув забор, он пробрался в то самое место, где они с ней клялись на древних письменах. Не застав ее на месте, Аш решил ждать, справедливо полагая, что она обязательно придет в свое «убежище». И вот она пришла, Аш благодарил богов, что одна. Она плавно поднималась по ступенькам, о чем-то мило улыбаясь. На ее груди, переливаясь лунным светом, сверкало ожерелье из морских жемчужин и лазурита. Увидев его, она на мгновенье встрепенулась, но тут, же сделала вид, что обрадовалась встрече. Обеспокоенный Аш, боясь прямо спросить, что послужило причиной ее перемены, спросил только о ее самочувствии. На что Элилу лишь пошутила, что так о ее здоровье беспокоится только мама, но она рада, что и кому-то из друзей тоже не безразлично ее состояние. «Друзей» – это слово словно ножом кольнуло сердце влюбленного юноши, возомнившего, что после данных клятв, он для нее значит нечто большее. Но все же, с дрожью волнения и обиды в голосе, спросил ее о сватовстве, в глубине души надеясь, что это неправда, или, по крайней мере, ожидая услышать, что она этому противиться или сожалеет. Но девушка оставаясь весела, признала слухи верными, ничуть не смущаясь и не жалея о предстоящем замужестве, намекая, что они как и прежде могли бы встречаться как друзья. При этих откровениях, сердце, еще сохранявшее каплю надежды, утянуло в какую-то бездонную падь, и ему казалось, что весь мир уходит у него из-под ног. Едва сдерживаясь от боли, Аш только и смог выдавить из себя:
– Ты слишком весела, чтобы просто дружить.
От бурления в нем крови, он не мог сказать это достаточно громко и внятно, и даже сам не услышал эти свои слова, но они достигли своей цели, испортив настроение и его жестокосердной обидчице. С ее лица тут же сошла вся веселость, а сама она, выпрямившись, молча сглотнула обиду. Он меж тем, распаляясь произведенным впечатлением, грустно просипел:
– Как же быстро к кому-то приходят чувства и как быстро проходят, как же легко даются клятвы и как легко нарушаются.
Эти слова укора, однако, сильно разозлили вмиг охладевшую к нему девушку и, нахмурив брови, она с гневом высказалась, о том, что как он – дикарь, грязный гала, посмел только помыслить, что может равняться с благородной девушкой черноголовых, да еще и столь знатного и уважаемого рода. И что он просчитался, думая, что правда не станет известной, а за его гнусную ложь, его следовало бы бить палками и отправить на самые тяжкие работы, как и следует, поступать с провинившимися рабами, что он должен понимать, что всякие клятвы данные обманщику не имеют силы. Засовестившись, что обошелся с ней слишком резко, юноша попытался пойти на примиренье, сознавая, что сам вовремя не рассказал ей всего. В свое оправданье он начал говорить о том, что она сама не дала рассказать ему о себе, и потому он думал, что это – оттого что ей все про него известно,
и что он не раб, но приемный сын абгала – человека мудрого и всеми уважаемого. Но Элилу, в жестокой обиде лишь больше раззадорилась, и велела ему убираться, пока она не позвала слуг и не сдала городским стражам как вора проникшего в чужие владения. Зная, что она этого не сделает хотя бы потому, что не захочет лишней огласки, Аш с чувством несправедливо обвиненного, обещал дождаться их, раз она так этого хочет. Как вдруг вопреки ожиданию, девушка до того казавшаяся непреклонной, не успокоилась, чтоб выслушать и не затопала от злости, но присев задрожала и плача от бессилия гнала и умоляла его уйти. Растерянный от девичьих слез, Аш, смог лишь едва шевеля губами обещать, не беспокоить ее больше, если его присутствие досаждает ей.С тех пор они не виделись. Говорили, что они с мужем уехали из Нибиру куда-то по местонахождению его службы на севере. Не виделись, до самого того дня, когда он унижаемый градскими придворными, вынужден был сносить оскорбления. И среди всей этой веселящейся толпы, пялящейся на него, он не мог не заметить взволнованных глаз, ибо хозяйка их, сидела подле градоначальника – жирное, обрюзгшее тело которого, восседало в самой среде. Он узнал ее, и от него не укрылось, то, что и она его узнала. Поэтому он не сглотнул обиды на мерзкие пожелания ее спутника, и не стал отмалчиваться на оскорбительные требования сановника-лизоблюда и выполнять их – как наверно должен был, но ответил дерзко, да так, что теперь наверняка поплатится за это, если не головой, то свободой. Ну, уж нет, свободу им у него не отнять, уж лучше смерть.
Свет, ворвавшийся в темницу, своей яркостью ослеплявший привыкшие к темноте глаза, проливаясь сверху, отвлек от раздумий. «Ну вот, – подумал он – пришла пора умирать».
5. Милость и справедливость.
Повозка скрипя, нехотя поколесила вкруг города к посадам в сторону бедняцких пределов. Мрачный Пузур, покрикивая на заленившихся ослов, был зол от негодования. Что можно насобирать у этих оборванцев? Две лепешки и пригоршню зерен? Когда начальник стражи, запросил у него вдвое больше серебряных ги, чем брал обычно, он не знал, как быть, все что они скопом смогли насобирать, едва хватало на покрытие сборов на прежних условиях. А все этот проклятый новый энси, назначенный единодержным лугалем, будь они неладны с их ненасытностью. Все это у них называлось борьбой с мздоимством.
– Чем больше повышаешь мздоимцам плату, тем меньше они будут брать; чем меньше будут просить, тем меньше будут давать. Какой «мудрец» это придумал? Всем известно, что жадный, чем больше жрет, тем прожорливее становится. – Бурча под нос, ругался он, пытаясь разобраться в их мыслях. – А это «мудрое» решение, об изничтожении мздоимства вообще? Этой заразы, проедающей все земли благородных людей. Они решили с особой строгостью карать тех, кто вынужден взятку приносить, чем тех, кто эту взятку требует. Как?! Я спрашиваю: Как?! Как, это поможет покончить с ней?! – Кричал он уже взахлеб. – Неужели вдове погибшего воина – настоящего гира, вынужденной обивать пороги, неприятностей достанется больше, нежели борову, объедающемуся на доходном месте и требующему у нее мзду? Как это можно понять? Объясните мне, может быть, я старый, совсем выжил из ума, что не пойму всей мудрости наших властителей?!
– Алга, не стоит, так громко. – Только и мог сказать, озираясь по сторонам, обеспокоенный Гир, сидевший рядом с ним на передке.
Но, не угомоняясь, Пузур обратился к нему, ища поддержки, спрашивая, не боясь быть услышанным:
– Вот скажи Гир? Ты бывший воин каламских зштов, ты славно бился на чужбине за наше отечество. Согласился ли бы ты посидеть на колу, за то, что ты дал мзду, которую с тебя требовал мытарь – когда он, сдиравший, с твоей семьи по три шкуры пока ты воевал, взял с тебя ее, чтобы по твоему возвращению не содрать четвертую – отделается испачканным набедренником, и дальше продолжит обдирать людей?
Помрачнев в лице, старый вояка сказал:
– Не надо про это Пузур, ты прекрасно знаешь, чем он отделался, и что стало со мной.
– Прости, что я напомнил тебе про это. Но не показательно ли, что тот, кто вынужден был дать, чтобы тот, кто должен выполнял свои обязанности и не злоупотреблял ими, в итоге оказывается виноватым и скрывается как последний вор, а тот, кто брал, продолжает брать у других? Видишь, и тогда мздоимцам это сходило с рук, а представь, что будет теперь. И хоть с тебя сняли обвинения, когда община заплатила за тебя, никто не в силах вернуть тебе жену, ушедшую к другому пока ты скрывался.
– Не надо, прошу тебя. – Взмолился Гир, ели сдерживаясь от слез.
– Не жалей о том, кто не берег – не обращая внимание на горестное настроение товарища, продолжал вожак – если бы любила, дождалась бы.
– Не надо так про нее. Я сам виноват, что смалодушничал тогда и оставил поселение. Столько ждать мужа с войны и снова потерять, дожидаясь в неизвестности, не зная жив ли я. Что ей оставалось делать? – В отчаянии спросил Гир.
– Не вини себя. Если б ты не бежал, тебя уж наверняка, никто бы не увидел больше. А она, зная, что ты делаешь все, чтобы вернуться, все равно не стала ждать. Ну, ничего, – подбодрил старик, видя, что его собеседник совсем пал духом – пусть теперь ты не воюешь, не сеешь и не пашешь, но ты все равно остаешься свободным, даже свободней чем был. Так цени это. Вот накопим достаточно средств, станет маленькая Нин старше, и мы сосватаем ее тебе.