Арт-пасьянс
Шрифт:
«Грациозные» чиновничьи зигзаги русского языка присутствуют и в официальных документах на радио. Я как-то подписал там договор, в котором был и такой пункт: «Осуществить декламацию произведения для радиопередачи…» А?! «Осуществить декламацию» – это же песня! Вместо обыкновенного «прочесть»…
Реклама «Аншлага» по ТВ с восхитительной рифмой: «Кто смеется в Новый год, тот смеется круглый год». Даже не «ботинки-полуботинки», а «ботинки-ботинки». Кроме того, тут речь, наверное, идет о дебиле, который способен смеяться беспрерывно. В другом месте и в другое время нас одарили стихотворением, которое было украшено следующей пленительной строчкой: «А кто “Аншлага” не видал, тому бей шуткой в ухо». С другой стороны, и правда: в передаче встречаются такие шутки, от которых ты конкретно получаешь по уху, не понимая – за что же тебя так.
Иногда
Кстати, об «эшелонах власти». Все ж таки остановки «по требованию» у них иногда случаются. Шел в Кремлевском дворце съездов сольный концерт Розенбаума. В зале, помимо обычных любителей его песен, сидело множество пассажиров «оттуда». В середине, точнее, ближе к концу концерта Александр запел «Гоп-стоп». Над залом, в котором всего лишь несколько лет тому назад шли съезды КПСС, а позади сцены высился огромный бюст Ленина, над этим залом порхала кинокамера, фиксируя радостные лица зрителей. Пассажиры «эшелонов» с депутатскими значками на груди и их дородные жены в экстазе пели вместе с Александром «Гоп-стоп, мы подошли из-за угла». Все подпевали и все (!) знали слова! Мощно звучала во Дворце съездов пусть шуточная, но все равно бандитская песня.
В том же Дворце был юбилейный вечер радио «Шансон», и я должен был вручать премию Олегу Митяеву. В списке пропусков в Кремль я значился как «вручант». Меня девушка в окошке бюро пропусков так и спросила: «Вы в каком списке? Вы вручант?» Я смутился и ответил: «Вероятно». – «Да говорите же, вы вручант или нет?» Наконец разобрались, мне выдали пропуск, и я подумал, что, если я – вручант, то Олег, значит, – получант. То есть русский язык можно теперь поздравить с двумя новыми словами. А то все «сникерсни» да «сникерсни»…
Прекрасный композитор Вениамин Баснер рассказывал при мне историю из своей юности – полную юмора и самоиронии, но с налетом типичной еврейской печали. Он тогда сочинил песню «На безымянной высоте», которую запела вся страна, и чувствовал себя триумфатором или по меньшей мере человеком, внесшим высокий вклад в песенную культуру нашей державы. И вот ловит он такси, такси тормозит рядом, Баснер нагибается и, демонстрируя свою чудовищную картавость, говорит водителю: «Мне в консерваторию». Два злополучных раскатистых «р» в соединении с внешностью сразу дают таксисту возможность определить, что перед ним представитель его любимой нации. «Куда тебе? Повтори!» – агрессивно переспрашивает он, и Баснер упрямо повторяет: «В консерваторию», грассируя, как французский шансонье. Он не ждет ничего плохого, он недавно сочинил замечательную песню, он любит всех, и все любят его. И тут таксист – с предельным для себя сарказмом – передразнивает: «В консегватогию ему! Ага! Щас! – И, захлопывая дверь: – Пошел на х… жидовская морда». А нажав на газ, начинает победно орать: «На безымянна-а-а-й высоте-е-е!» И Баснер с выражением оплеванной, но все равно – кроткой гордости на лице остается на тротуаре, глядя вслед геройскому шоферу.
Очередное напутствие Сергея Юрского перед спектаклем: «Сегодня 11 сентября. Мы играем наш спектакль в знаменательный день. Во-первых, это трагический день для Америки и для всех. Во-вторых, это день усекновения головы Иоанна Крестителя. И, наконец, самое главное – приезд Мадонны». Юрский, с которым далеко не всегда можно понять – серьезно он говорит или нет, располагает эти три события якобы по степени важности, и приезд Мадонны в его устах имеет решающее значение для истории России. Мол, слава тебе, Господи, дождались наконец.
Этот известный всем, глубоко спрятанный, но все равно угадываемый юмор Юрского – его типичный прием, повторить который не может почти никто. Насмешка или даже издевательство, но все законспирировано, и в результате получается талантливое озорство и даже хулиганство – под маской абсолютной, непроницаемой серьезности.
Николай Волшанинов однажды рассказал, как в гостинице города Самары к нему в номер постучался цыган, который сумел его убедить, что они дальние родственники. Кстати, если покопаться, то родственные связи, хотя бы в пятом поколении, можно найти у всех цыган. Однако причиной посещения было не столько изучение генеалогического древа, сколько просьба посетить ресторан-поплавок на реке, в котором у визитера с группой цыган-артистов
была часовая программа. Николай, мол, как уже состоявшаяся цыганская звезда, снявшаяся в нескольких фильмах, своим появлением поднимет престиж маленькой, но удалой труппы. Коля не мог не согласиться. Надо помочь.Он пришел и был посажен на почетное место прямо перед эстрадой. В зале погас свет и в луче прожектора появился дальний родственник в ослепительно серебристой куртке, алой бабочке и черных брюках, по которым струились опять-таки серебристые чешуйки. Он встал посередине сцены, поднял руку, призывая всех прекратить жрать и пить и приобщиться, наконец, к искусству. Затем бросил пронзительный орлиный взгляд в сторону Волшанинова и начал: «Цыгане шумною толпой…» Коля слегка напрягся от неожиданного визита классики в полупьяный кабак, но родственник продолжил. Строка, оказывается, была с сюрпризом – «…Отныне больше не кочуют!». Он подчеркнул слово «не», как бы намекая на коренные перемены в цыганском образе жизни. И финальные строки это блистательно подтвердили: «Они сегодня над рекой в домах построенных ночуют!»
Цыган победно глянул на Волшанинова, который с трудом удержался на стуле, настолько шибануло его это фантастическое стихотворение, но певец широко улыбнулся, блеснув поверх серебряной куртки золотыми зубами, и уже конкретно для Николая, тем самым формируя конечное впечатление, произнес: «Да простит нас Пушкин». С этакой лукавинкой произнес. По отношению к Пушкину. И Волшанинов на своем почетном стуле вновь чуть не потерял равновесие.
Олигарха бросила девушка. И с ними такое иногда происходит. Хотя в данном случае это был такой «мини-олигарх»: не миллиарды, но много миллионов, короче, очень состоятельный человек. Он был настолько обескуражен тем, что его (!) бросили, был настолько не готов к такому событию, что просто не знал, как реагировать, как в таких случаях надо правильно вести себя. Ну, что запил – это само собой, но что еще?! Что еще, чтобы унять сердечную тоску и девушку чем-нибудь как-нибудь вернуть?!
Случайно встретив на одной вечеринке знакомого поэта, олигарх решил пойти нетрадиционным путем, попытаться удержать возлюбленную чем-нибудь поэтичным. Поэтому весь вечер он в состоянии алкогольно-любовного обострения донимал поэта просьбой написать для его «Лауры» одностишие. Поэт возражал, говорил, что одностиший не пишет; мини-олигарх настаивал и даже грозился, что позовет телохранителей и накажет.
Поэт сдался после предложения заплатить тут же, налом, три тысячи евро. Он никогда не выполнял столь маленькую работу за такую серьезную сумму. И после минутного, но ожесточенного спора со своим внутренним голосом родил шедевр, который мог бы украсить собой любую стихотворную кунсткамеру, если бы таковая существовала. Он написал… Нет! Даже не написал, а сочинил в уме нижеследующую жемчужину русской словесности: «Но я же все-таки еще люблю тебя». Олигарх заплакал и работу принял. Поэт зафиксировал произведение на ресторанной салфетке, получил деньги и заметил, как легкий, эфемерный дымок профессиональной совести смешивается с табачным дымом ресторана и тает, тает, а затем и вовсе исчезает за его стенами.
Аннотация в ТВ-программе к американскому фильму «Ведьма»: «По мотивам повести Н.В.Гоголя “Вий”». Далее – краткое содержание: «Журналист Айвэн Бергхоф направляется в маленький городок. Он должен отслужить три ночные мессы по погибшей дочери шерифа». Гоголь в это время в гробу даже не переворачивается, он там ерзает и пытается закричать, но затем успокаивается, понимая, что и мы принесли США кое-какую пользу.
В самом начале спектакля «Провокация» Валера Ярёменко присаживается на тот же стул, где уже сидит Князев, и на его вопрос: «Как Любовь Андреевна?» – мечтательно и вдохновенно провозглашает: «Какая Любовь Андреевна! Я ведь теперь… гомосексуалист». Этот момент всегда вызывает смех в зале, так как Валера произносит фразу, закинув руки за голову, с романтической гордостью человека, наконец-то обретшего смысл жизни. Что-то вроде: «Все! Меня вчера приняли в отряд космонавтов!»
В тот вечер в зале был не только смех. С задних рядов густой баритон одиноко, сдавленно, но вместе с тем громко выкрикнул: «Браво!» И Юрский, который почти всегда смотрит эту сцену из-за кулис, пошел в мою сторону с округлившимися глазами и фразой, произнесенной взволнованным, почти кричащим шепотом: «Новые люди!!!» Ну новые не новые, а звонкая публичная легализация давно произошла. Сергей Юрьевич, автор произведения, этот момент как-то пропустил и потому на подобную реакцию в зале никак не рассчитывал. Да-а! Не все догоняют реалии сегодняшнего дня, не все врубаются в стремительный прогресс, не все вскакивают в скорый поезд развития межполовых связей, не каждая психика способна принять официальные браки геев.