Чтение онлайн

Каждый раз, когда мне надо было что-то найти, я останавливался, чтобы прикинуть, где что могло быть. Я увез в Париж много книг и документов. Но это был всего лишь один процент того, что хранилось на нашей квартире. Откуда все-таки появилось это огромное количество бумаг?

У меня было слабое представление о том, где именно могут находиться доверенности. Я направился в спальню моей матери, которую она занимала до того момента, как медсестра настояла, чтобы ее перевезти в более спокойное место. Я открыл шкаф, и он заскрипел так, как будто я причинил ему боль. Я вытащил один из внутренних ящиков. Он был полон бумаг. Это было настоящим библейским проклятием. Бумаг было столько, что больше не стоило открывать ни один из ящиков. Но доверенности нашлись.

Тогда я вывалил все содержимое ящика на кровать. Может быть, там были и другие важные документы. В последние дни перед выездом из Парижа я решил для себя, что надо раз и навсегда покончить с организованным беспорядком в моей жизни. Дальше так жить было нельзя.

Я открыл створку ставни, и свет от Босфора меня ослепил. Солнце в Париже было совсем другим. Я присел на краю кровати и разложил вокруг себя кучу документов. Бумаги. Когда-нибудь они прикончат меня. Я провел больше половины своей жизни среди бумаг и вдруг понял, что ничего не знаю ни о своей семье, ни об обстоятельствах, в которых она жила. А каковы они были, эти обстоятельства?

Но вот я увидел коричневый пакет толщиной почти в два сантиметра, на нем была наклеена этикетка, срезы которой были окрашены синим цветом. На ней что-то было написано очень мелким почерком. Это был почерк моей матери. Надпись была по-армянски, Я подошел к окну. Море было сине-стального цвета. Я надел очки для чтения и прочитал с удивлением то, что было написано рукой моей матери.

Комок застрял у меня в горле. Несмотря на долгое молчание, моя мать хотела, чтобы я узнал ее подлинную историю. Все эти годы я жил в полном неведении, уговаривал, чтобы она рассказала мне хоть что-нибудь. Все тщетно — добиться этого было уже невозможно, так же как связать воедино всю эту историю, рассыпавшуюся на тысячи мелких осколков.

Я много читал о годах массовых убийств, о распаде Оттоманской империи, о Первой мировой войне. Я даже слушал в Париже лекции, которые читали непосредственные участники тех событий. Это были армяне, взывавшие к наказанию виновников геноцида. Даже турецкое правительство, сформированное под давлением союзников в 1919 году, в официальном заявлении признало то, что на самом деле произошло. Я говорил со многими, пытаясь найти первоисточник. Но это было похоже на поиски иголки в стоге сена.

То, что я нашел сейчас, было для меня подлинным богатством. Я направился в библиотеку, по пути открывая пакет. В нем была целая куча клочков бумаги с написанными от руки текстами на армянском языке. В них раскрывались мои корни.

Мы, члены семьи Назарян, всегда жили в Урфе, недалеко от сирийской пустыни. Урфа тогда находилась на перекрестке дорог — в ней останавливались караваны, выходившие из Алеппо в Диарбекир, а затем из Аль-Фурат — большой пустыни, по которой протекает река Евфрат.

Мой прадед выращивал табак. Это занятие стало семейным делом, и мой отец изготавливал знаменитые сигареты, которые продавались от Иерусалима до Константинополя.

Дела у нас шли хорошо. Мы считали себя благополучной семьей, и многие люди завидовали нашей жизни.

Потом мой отец умер. Это случилось в 1894 году, и с ним, видимо, ушла и наша удача. Через несколько месяцев начались беспорядки. Султан Абдул Гамид снова объявил

Когда однажды ночью загорелись постройки, в которых сушился весь урожай табака, моя мать даже не заплакала. Она только сказала, что хорошо, что пожар не увидел наш папа, иначе он умер бы от расстройства.

Дядя Горусдян зашел к нам и сказал, что причина пожара — зависть. Потом мы узнали, что завидовали не только нам.

Иногда я думаю, что лучше было бы умереть вместе со всеми. Но потом я восстаю против всего этого и сажусь за письменный стол, не зная даже, прочитает ли кто-нибудь эти строки. По крайней мере, совесть моя останется спокойной. История, изложенная на бумаге, имеет больше шансов остаться в памяти людей.

Рождество 1895 годя оказалось очень тяжелым. Турки уже не считали нужным скрывать свои намерения, и моя мать решила, что как только представится возможность, мы уедем в Алеппо. Там, по крайней мере, мы будем не так заметны. Но мы не успели. Уже 1 января мусульмане бегали по улицам и, крича до хрипоты «Аллах Акбар!», «Аллах Акбар!», поджигали дома армян. Мужчины пытались защитить своих близких, но турецкие солдаты стреляли в них. Мы поняли, что пришел день Страшного суда. Моя мать вывела нас через заднюю дверь дома в переулок, и мы вместе с другими соседями побежали по переулку. Потом один из священников направил нас в церковь. Это было святое место, и мусульмане должны были с уважением относиться к нему.

Церковь очень быстро наполнилась людьми. Почти все они были армянами, хотя и попадались семьи маронитов [3] , опасавшиеся за свою жизнь так же, как и мы. В храме собрались все армяне Урфы, которые успели добежать до него. Епископ поднялся на кафедру и своим зычным голосом призвал всех к порядку, потребовав уважения к святому месту. Снаружи доносились крики разгоряченной толпы, стучавшей в огромные ворота храма. Многие женщины плакали. Другие женщины, и среди них моя мать, пытались навести порядок, помогая маленьким детям и старикам.

Один из священников начал читать молитву «Воздадим хвалу милосердному Богу», и почти все поддержали эту молитву. Может быть, и не стоило этого делать, потому что крики разгоряченной толпы снаружи все усиливались — они расценили нашу молитву как провокацию. И вдруг наступила тишина. Из-под главных ворот внутрь церкви пополз дым. Они пытались зажечь храм! Все случилось в одну секунду. Мы еще не успели среагировать, как потолок храма загорелся. Объятые паникой, мы стали кричать, предчувствуя, что вот-вот умрем.

Я находилась рядом с амвоном. Маленькая дверка, спрятанная под лестницей, открылась, и кто-то толкнул меня в темный проход. Я закричала, пытаясь известить мою семью, но не успела — меня уносила вперед толпа, напиравшая на меня сзади. Проход вел к маленькой крипте, от которой поднималась каменная винтовая лестница на одну из башен, стоявшей по соседству с церковным кладбищем. Я не знала, куда выведет тот проход. Дым начинал заполнять его, и, кашляя, я вышла на воздух, а вместе со мной еще пять или шесть человек.

Думаю, что только нам и удалось спастись. Обернувшись назад на храм, я увидела, что он превратился в огромный пылающий погребальный костер. Жар обжигал щеки, и слезы тут же высыхали. Там нечего было больше делать, и мы в замешательстве, в глубоком горе отошли от того места, где пережили такое страшное несчастье.

Едва мы вышли из церкви, как в нас стали бросать камни. Камень попал мне в голову, и я упала, как подкошенная.

Я пришла в себя в какой-то темной комнате. Поднеся руку ко лбу, я пыталась унять нестерпимую боль, и вдруг почувствовала, что пальцы мокры от крови. Я вспомнила все, что со мной произошло, и меня охватило чувство тоски и неверия в то, что с нами стряслось.