Чтение онлайн

Новости из Вандеи приходили скудные и часто противоречивые. Произошли большие сражения при Сомюре и Нанте, где погиб вождь вандейцев — Катлино. Добровольцы из Бретани участвовали в обеих битвах, и Мадлен не сомневалась, что Люк сыграл там не последнюю роль. Весточка от него умерила бы и ее волнения и боль в сердце, но писем не было.

К концу лета обновление первого этажа было закончено, и Мадлен с увядающим энтузиазмом взялась за спальни. Она не знала, кем себя считать: вдовой или брошенной женой, и начала сомневаться в том, что Люк когда-нибудь вернется и увидит плоды ее трудов.

Только во второй половине октября она, наконец, получила письмо от Люка. Первым чувством было невыразимое облегчение оттого, что он жив. Но оно быстро сменилось диким гневом. В письме Мадлен не нашла ни извинений за долгое

молчание, ни слов любви, ни выражений дружбы. Будь там хоть искра тепла, она простила бы все. Но это было ошеломляюще сухое послание, излагающее факты, не несущее в себе ни капли нежности, не говоря уже о любви. После приветов от Ренара, который по-прежнему был с ним, и просьбы передать приветы в Кермостен стояла подпись «Люк» и дата «шестнадцатое октября».

Лишь несколькими неделями позже Мадлен узнала, что письмо писалось накануне решающего и весьма кровопролитного сражения [20] — сражения, в котором вандейцы были жестоко разбиты, а их остатки были вынуждены отступить на север, за Луару. Впрочем, такое уточнение не слишком умерило ее гнев. Муж вполне ясно показал, как мало думает о ней, и несколько раз у Мадлен появлялось желание собрать вещи и вернуться на ферму. Останавливали только слова тетушки… и непослушное сердце, которое все еще любило Люка.

В начале ноября в Кершолене появился Ги, который перед этим встретил в Ванне двух шуанов [21] , состоявших в Великой королевской и католической армии.

— Оказывается, Кадудаль все еще с вандейцами, — сообщил он Мадлен. — Скорее всего, и Люк тоже.

Были у него и другие новости — печальные. Тесть Тьери пропал в море.

За день до Рождества приехал Леон, чтобы забрать Мадлен на ферму. Стоял мороз, и она потуже завернулась в плащ. В дороге она думала о муже. Вспоминала, как он болел год назад, и надеялась, что сейчас он в тепле. Она злилась на себя за непрестанные мысли о нем, но поделать ничего не могла. С самого отъезда из Парижа это стало для нее таким же естественным, как дышать или придвигаться поближе к огню зимой.

В городке Савиньи стоял жестокий холод. При дыхании из ноздрей людей и лошадей валили белые клубы пара. Леса, окружавшие некогда тихий и мирный город, оглашались мушкетным огнем и топотом сапог республиканцев, стягивавших кольцо вокруг остатков Великой королевской и католической армии. Этой армии оставалось жить считанные часы.

После длительных тяжелых боев вандейцы жаждали возвращения домой. В Анже их ожидало поражение, и, не сумев пересечь Луару там, они предприняли еще одну попытку — в Ансене. Вздувшаяся зимняя река и отсутствие лодок, реквизированных республиканцами, крайне затруднили переправу. Лишь генералы Стоффле и Ларошжаклен с несколькими сотнями своих людей сумели осуществить ее.

Усталые и деморализованные, убежденные, что все генералы погибли, воины двигались вдоль реки на запад через окутанные туманом топи, пока не добрались до лесов вокруг Савиньи. В город они вошли за два дня до Рождества — Рождества, до которого доживут немногие.

Люк, удерживая на месте нервничающего коня, оглянулся на дома, где решили остановиться на постой вандейцы.

Рядом с ним отчаянно чертыхался Ренар Вобон.

— Никогда у нас это не выйдет! — бубнил он, имея в виду предложенную Кадудалем попытку прорваться.

— Оставаясь, мы выбираем верную смерть, — пытался урезонить его Люк. — Попытка дает шанс.

И они поскакали за гигантом Кадудалем, который, пришпорив коня, устремился в атаку на неприятеля. Затрещали мушкеты, и всадник рядом с Люком упал с лошади в грязь. К счастью, они успели достичь деревьев, прежде чем раздался новый залп. Люк выхватил шпагу и, пригнувшись

к лошадиной холке, врезался в республиканскую линию. Шарлемань встал на дыбы, сбив с ног солдата, а Люк почувствовал, как отдался в руке удар шпаги, задевшей чью-то кость. Его правый рукав оросился кровью убитого им республиканца. Кадудаль и его воины прорвались через линию обороны республиканцев и погнали лошадей вперед, к свободе, по низинным лугам.

Но вот просвистела пуля от мушкета, едва не сбив шляпу с головы Люка, и, обернувшись, он увидел, как упал Ренар. Он пропустил скакавшего рядом всадника и повернул коня. Ренар был уже на ногах, не вполне, правда, ему повиновавшихся, из раны у него на плече струилась кровь. Подав Ренару руку, Люк напряг все силы, помогая раненому взобраться в седло позади себя.

Шарлемань был славным конем, но под двойной ношей и он не мог поспеть за остальными. В конце концов, Люк натянул поводья, спешился, помог слезть шурину и перевязал его кровоточащую рану. Пуля застряла в плече Ренара, и ему нужна была квалифицированная помощь. Ренар припомнил, что неподалеку живет знакомая семья, которая могла бы принять его.

— В прежние времена они помогали мне в некоторых торговых операциях.

Эти слова заставили Люка улыбнуться, так как он знал, что Ренар зарабатывал на жизнь контрабандой соли. Он помог здоровяку взобраться на лошадь и повел Шарлеманя на запад, к одинокой ферме в Марэ. Шагая рядом с конем, он вдруг понял, что хочет вернуться домой, к Мадлен. Несмотря на все происшедшее между ними, ему отчаянно захотелось снова увидеть ее, обнять, согреться в домашнем тепле и уюте.

Не раз и не два за месяцы боев он сожалел о своем внезапном отъезде. Он не мог не присоединиться к сражающимся: этого требовали его честь и преданность казненному королю, — но такойотъезд слишком походил на бегство. Обвинения Мадлен причинили ему боль, а он не привык к этому. Ему нравилось ее общество, он хотел делить с ней постель, но, напоминал он себе, и только. Женщины, которые любили его из-за его богатства, и матери, пытавшиеся заполучить его в мужья для своих дочерей по той же причине, научили Люсьена не верить в искренность чувств представительниц прекрасного пола, и лишь Мадлен нужен был он сам. Хотя в его понимании и она продавала свое тело за брак с аристократом. Но на самом деле к их близости вели совсем другие чувства — не алчность или своекорыстие, а истинная любовь, истинная чистота и свежесть эмоций неиспорченной девочки. Мадлен была даже лучше, чем рисовалось ему в мечтах, так почему же он чувствовал себя обманутым?

Только на второй неделе января Мадлен узнала о сокрушительном поражении у Савиньи. Кадудаль вернулся с несколькими шуанами, но о Люке и Ренаре не было никаких вестей. К концу месяца погода ухудшилась. Дорога на Ванн превратилась в сплошное месиво, и никакая повозка не смогла бы проехать ни в город, ни на ферму Мадлен чувствовала себя узницей и твердо решила учиться верховой езде, как только улучшится погода.

Когда в следующее воскресенье Ги заехал проведать ее, она спросила, не будет ли кузен ее учителем. Он пришел в восторг от этой мысли и, поскольку день выдался относительно погожий, настоял на том, чтобы дать первый урок, не откладывая. Его кобыла была хорошо выезжена и обладала смирным норовом, так что Мадлен достигла достаточных успехов, чтобы приобрести некоторую уверенность в себе, и уже предвкушала следующий урок.

Этим вечером, уставшая от свежего воздуха и непривычных физических упражнений, она легла рано и, почитав немного, вскоре заснула. Мадлен не знала, сколько проспала, но свеча на столике у кровати успела почти догореть, когда ее разбудили чьи-то шаги в спальне.

Первым, что она увидела, открыв глаза, были заляпанные грязью штаны. Медленно подняв взгляд, она обнаружила заросшее бородой лицо мужа. Мадлен подумала, что спит, но тут услышала его голос:

— Здравствуй, Мади.

— Люк? — Она сонно села, пытаясь найти слова для выражения охвативших ее чувств: облегчения, радости, нежности, но более всего растерянности оттого, что он появился столь внезапно. Ей хотелось обнять его, чтобы убедиться, что он невредим. Хотелось поцеловать его, и в то же время… в то же время в ней заговорила обида. — Как ты вошел? — наконец спросила она с достойным восхищения спокойствием.