Антигона
Шрифт:
К. тоже рядом, негромкое его пение настолько же чисто и бесконечно, как свет звезд. Танцоры мои, как и я, сняли одежды, но их так поглотил танец, движения, что они не могут меня видеть. Глаза их полуприкрыты, взгляд, обращенный внутрь, созерцает в них самих танцующую частицу собственного бессмертия — они прекрасны. И это мне открывают они сокровенный свет, чьим временным образом являются они сами и которого они по природе своей не знают.
В это мгновение пламя, освещавшее лестницу, которая ведет в погреб, начало трещать, светильник погас, будто это я сделалась его светом и земля перестала притягивать меня.
Я уже не та, что танцует на травяном круге в саду, я
Танцоры обращают ко мне свои вдохновенные лица и медленным, гибким движением, преисполненные радости, опускаются на землю, засыпая. И тогда исчезает мой крылатый полет, но мое влюбленное небесное восхождение не рассеивается, оно просто перестает быть, становится мечтой, счастливым берегом, желанием крепко заснуть, тело мое тоже соскальзывает на землю, и я засыпаю.
Проснулись мы от холода. Железная Рука уже встал. Гемон повернул ко мне голову, взял за руку и поцеловал с необычайной нежностью и смирением.
— Как ты была прекрасна, когда танцевала, нам казалось — это богиня, что живет в твоей телесной оболочке.
— Вы тоже, когда танцевали, были красивыми.
— Но мы не танцевали, мы только смотрели на тебя.
Гемон помог мне подняться, я рада, что они забыли восхитительные мгновения своего танца, когда, как огромные воздушные и земные звери, совершали при свете луны свой любовный танец. Все это существовало лишь для меня и для моей внутренней сокровищницы.
Мы вернулись в дом и с наслаждением стали греться у очага.
— Чтобы идти к Полинику, — произнес Гемон, — тебе надо переодеться в мужскую одежду.
— Я часто так делала. Когда мы уходили с Высоких Холмов, я оделась пастухом, никто не узнавал меня. И мне даже очень шло.
— В этом я не сомневаюсь, — вырвалось у Гемона, и я была рада, что нравлюсь ему, как любая женщина — мужчине, который нравится ей.
Уже слишком поздно, пора спать. В вышине светила продолжали свое блаженное плавание в небесах, не желая ничего видеть, ни о ком думать.
XI. ПОЛИНИК
Переодевшись в пастушечью одежду, я вспомнила, как на меня смотрел Константин, когда я покидала Высокие Холмы. Не такими ли глазами увидит меня и Гемон перед опасным путешествием в Полиников лагерь? Железная Рука сопровождал меня, и, когда мы выходили из гигантских ворот Дирке, до нашего слуха донесся быстрый цокот копыт. Это Гемон нагнал нас на колеснице, в которую был запряжен черный жеребец, чья шкура блестела на солнце. Гемон легко остановил его, скорее — резко, а не изящно соскочил с колесницы и сообщил, что Этеокл разрешил ему сопровождать нас в продолжение целого дня пути. Гемонова сила, радость, солнце, выглянувшее из-за тучи, блестящий черный скакун — все это ослепило меня, и я почувствовала, что сама тоже становлюсь частью величия этого утра.
Железная Рука, который любит лошадей, не мог равнодушно смотреть на сверкающую красу жеребца, — он начал обтирать его соломой, от удовольствия что-то бормоча про себя.
— Его зовут Нике, — сказал Гемон, — это самый красивый жеребец Этеокла.
— Ц-царь, — произнес Железная Рука. — Этеокл хочет, Антигона, чтобы ты передала этого жеребца от него Полинику.
Черный полубог, которого я должна передать в дар
Полинику, испугал меня. Что задумал Этеокл? Не слишком ли много берет он на себя, делая такой царский подарок, он присваивает себе ту роль, что, скорее, принадлежит Полинику.— Он что, отправляет Полинику Нике в знак мира? — начала я расспрашивать Гемона.
— Не знаю. Этеокл всем сердцем любит этого коня, но меньше, чем Полиника, — он так говорит брату о своей любви.
— И так же не говорит ему о Фивах, не так ли?
Гемон промолчал — не надо задавать слишком много вопросов надежде, говорил мне К., — впрочем, пора было и в путь.
Железная Рука придержал коня, а я с Гемоном поднялась на колесницу. Он протянул мне вожжи, и я испугалась: столько прошло времени с тех пор, когда я ездила на лошади или правила колесницей.
— Помнится, раньше ты не уступала в этом братьям, такое не забывается. Нике прекрасно чувствует удила, достаточно чуть тронуть вожжи.
Выяснилось, что лошадью я могу править по-прежнему, и это обрадовало меня, тем более — на глазах у смеющегося Гемона.
— А теперь в галоп, вон до того дерева.
Нике рванулся вперед, я едва сдерживала его бег, не понукая, у этого коня поразительно легкий ход, можно подумать, что копыта его не касаются земли и он летит по воздуху или стремительно движется по воде. У дерева я без малейшего усилия заставила его остановиться и обернулась к Гемону. На лице его было восхищение, которое весьма несправедливо предназначалось скорее мне, чем Нике. Я радостно потянулась к Гемону, и движение это родилось не иначе как в самой глубине, в загадочной тьме моего существа.
Я уже пустила Нике рысью и не могла насмотреться на то, как плавно поднимаются и опускаются его копыта. Есть и еще кто-то, кто летит над нами и несколько отстраненно смотрит, как стоит на колеснице переодетая в юношу Антигона, окруженная любящими ее мужчинами. Какое удовольствие получает эта Антигона от взглядов Гемона и проявления привязанности Железной Руки, как волнуют ее их желание, прекрасный день и сияние черного скакуна. Да та ли это Антигона, что шла за Эдипом по дороге и так долго терпела мрачную усмешку, горькое разочарование и любовь Клиоса?
Вечером Гемон предупредил нас, что вскоре нам встретятся разоренные места. После сражения с Этеоклом часть Полиниковых кочевников взбунтовалась. Он обуздал их, прибегнув к помощи других, но мы увидели много разрушений и убитых, оставшихся непогребенными.
Гемон поднялся, Железная Рука почистил и взнуздал коня. Юноша нежно поцеловал меня.
— После такого долгого дня тебе еще скакать всю ночь, — заволновалась я.
— Я привык и буду щадить коня, чтобы въехать в Фивы галопом и показать Этеоклу и Креонту, как я тебя люблю.
Оказавшись за пределами земель, находившихся под контролем Фив, мы увидели следы отступления Полиникова войска и бунта кочевников. Ничего, кроме сожженных домов, разоренных, брошенных полей, бесколесных телег, колесниц и обилия невыносимых мерзостей. Трупы людей и коней, непогребенные, разлагающиеся, невообразимая вонь от гниющей мертвечины, где еще копошатся грифы, не сожранные вспугнутым зверьем руки, ноги, даже головы, уже отделенные от тел и почему-то брошенные хищниками.
Обогнув холм, мы натолкнулись на насаженные на кол скелеты: они стояли в ряд, и наполовину обглоданные лица некоторых из них были обращены к небу и страшно изуродованы торчащими из отверстых ртов кольями. При нашем появлении тяжело взлетали стаи воронов и грифов, облюбовавших это ужасное место… Никогда не могла я себе представить, что можно настолько обесчестить человека после его смерти.