Ансаровы огни
Шрифт:
— Как быть дальше? — спрашивали друг друга сплавщики. — Обратно вверх по течению не воротишься, Плыть дальше без караванного страшно. Не каждому дано провести караван, как Семен водил.
И сам он не враз стал караванным. Еще совсем молодым был — в водоливах ходил, а потом уж, когда за плечами лег десяток походов, целых десять дорог долгих, как зимняя ночь на заводе, трудных, как солдатский бой, смелых, как полеты беркутов над Юрмой, — вот тогда уж караванным и поставили его…
Тут-то и спасла дело Ульяна. Подошла к сплавщикам и твердо сказала:
— Заместо отца караван поведу я. Не пужайтесь делу такому, добрые люди! Выучили сами.
Никто не удивился такому,
— Ей-ей не девка, а атаман! Откуда только силы у нее берутся поворачивать потесь?
Потому и слушали парни Улю, наособицу те, кто впервые шел на барках, хотя по годам они ровней Уле были. С почтением часто добавляли:
— Смелая девка! Отчаянная голова! За ней в огонь и в воду пойдешь.
Не раз выручала она своим уменьем барки провести, когда кое-кто из парней дух терял. В ту пору сплавщики свои барки будто живыми считали. Оттого и говорили: «Барки не плывут, а идут по реке». А про Улю добавляли: «У Ульяны барки, словно овечки, идут».
Когда же при входе в Каму из Белой схоронили Семена, стала дочь его Ульяна караванным…
По-разному об этом в заводе говорили, когда по санному пути воротились сплавщики домой. Кто девку хвалил: ведь ни единой барки в дороге не затеряли, а у других редко, чтобы две-три не пошли ко дну возле утесов. Недаром эти утесы «Разбойниками» звали на Урале.
Хвалили Улю те, кто был поумнее. Вспоминали ее отца и мать добрым словом, говоря: «Вот бы порадовались они такой дочке».
Старухи же не от ума брякали в заводе:
— Виданное ли дело — девка барки ведет?
Только их никто не слушал.
Два года подряд водила Ульяна караваны. Слава о ней прошла до самой Волги. Даже кое-кто из градоначальников, косясь на девку статную да русоволосую, бороденкой тряс.
А на третью весну, когда повела Уля караван, невестой Ильи она уже была. И решили они между собой через год свадьбу сыграть.
Приданое готовила себе Уля сама. Самой приходилось о себе заботиться. Известно — сирота. И хоть крепко отговаривал любимую Илья от такой заботы, говоря, что все это — дело наживное, — не хотела она нарушать обычай дедов и отцов…
Говорят, что одна сказка уму учит, другая душу веселит, а третья о прошедших веках говорит. В сказке об Уле и кузнеце Илье дальше говорится, что не суждено было им сыграть свадьбу. И все из-за того, что не воротились сплавщики.
Не воротилась и Уля.
Словно в воду канули и барки и люди. Не знали в заводе, — да и откуда им было знать, что, и вправду, в омутах лежали и те и другие. К тому же, разве можно было дознаться про такое? Ведь не из Кусы пришла беда. А то ли из Сысерти, то ли из чужой стороны, а может быть, из Невьянска; ведь хозяева тех и других заводов не шибко рады были кусинскому железу да чугуну на больших рынках: уж больно стали славиться они. Молчали горы, хотя только они ведали, как в одну из ночей напали разбойники на кусинский караван. Настоящая битва там была. Только не дознались в Кусе, кто их сплавщиков перебил, кто барки с чугуном и железом утопил. Кому понадобилось такое злодейство? Известно лишь одно: в тот год было слышно, что крепко подорожало сысертское железо, английское поднялось в цене, а больше всех — невьянское.
Только много лет спустя узнали в Кусе люди о гибели каравана. Рассказал прохожий странник, видавший, как напали из-за засады на Улин караван наемники демидовских заводчиков.
— Как сейчас помню, — говорил кусинцам странник. — Шишковали мы в ту пору на берегу Камы. Прошлогодние шишки собирали. Я и мой брат. Ночью
лежим в шалаше, слышим: крики, ругань. Вскочили мы с братом и от страха онемели. Первый невьянский разбойник Филька с ватагой уже по кусинским баркам с топором бегал. Видать, врасплох были застигнуты сплавщики. Выскочила ваша караванная с передней барки, в самую середку сечи угадала, да как крикнет: «Опустите топоры! Аль ослепли? Пал идет! Не пройти баркам дальше: огонь перегородит путь!» Смолкли крики. Поглядели все туда, куда ваша караванная показывала, а там уж огонь по обоим берегам стволы лизал и дым туманом стелился по реке. В испуге кинулись те и другие к своим баркам. Ульяна встала к потесу на передней барке и повела караван навстречу огню, дыму и ветру.Можно было еще через огонь пробиться, да не такая Уля была, чтобы других в беде бросить. Расставила она сплавщиков да людей из прибрежного села вдоль линии огня, пропашку хотела сделать. И хоть не до того было, не могли все, кто был на пожаре, не подивиться сноровке Ули. Где больше огня и страху, там и она. Кому слово скажет, кого ласково по спине похлопает: ничего, мол, огонь страшен, а человек сильнее.
И увидела Уля, что Филька откуда ни возьмись объявился, горящие поленья на барку кусинскую бросает. Уже поднялось бушующее пламя над ее родным плавучим домом.
Вот какие злые люди бывают! Но не о том, наверное, думала Уля, когда она одна бежала под гору с единственным желанием — спасти барку. Фильку при виде ее, как ветром сдуло. Она же, взбежав на барку, сбрасывала горящие поленья в воду, топтала огонь ногами, но было поздно. И сама она вспыхнула, как факел…
После гибели Ульяны вовсе ожесточилось сердце Ильи на господ. Понимал, что неспроста погибла его любимая. Не отступала боль за Улю и в сердце Кадыра. Только не знал об этой боли Илья. Ни разу Кадыр и вида не подал. Но примечал Илья, что стал он Кадыру еще дороже и родней. Ведь его любила Уля…
Беда получилась из-за хлеба… Хлебом платили хозяева мастеровым да медными грошами в придачу. Часто мука была гнилая, а в тот месяц выдали муку не просто залежалую и плохую, а с червями. Мыслимо ли есть такой хлеб, если хозяйки, просеивая ее через сито, горстями выбрасывали червей прочь? Не раз бунтовал народ и раньше; из-за покосов, из-за провианта ходили к дому управителя, требуя правды. В этот раз на бунт поднял народ Илья, говоря открыто о злодеяниях господ.
Управитель тут же отдал приказ: заковать Илью в цепи и отправить в Златоуст на расправу.
И вот повели Илью, окруженного десятью конными егерями, через Моховую гору. И когда они достигли того места, где лес стеной стоял, загородив собой узенький свороток, на конников с гиком и криком напал конный отряд башкирцев. Впереди был Кадыр. У всех у них в руках клинки блестели… Но не знали храбрые люди, что навстречу конникам шел из Златоуста отряд егерей.
Крепко дрались башкирцы, ведь у каждого в сердце жил Салават Юлаев.
Земля у своротка покрылась мертвыми телами, а самого Кадыра (приказ был таков) взяли живым. Одной цепью его с Ильей сковали и повернули обратно в Кусу, чтобы увести обоих в Екатеринбургский тюремный замок.
Весь заводской люд, от мала до велика, вышел на улицу, когда по ней вели Кадыра и Илью. Многие плакали. Мужики картузы держали в руках, глядя на Илью и Кадыра.
Вдруг на дороге показалась большая группа господ на конях. Тут был и сам управитель завода, и гости его. Они возвращались с охоты.
Господа в страхе поворотили коней обратно, услыхав гул толпы. А в гору, окруженные стражей, шли двое, гремя цепями. Оба были без шапок, в холщовых штанах и таких же рубахах без пояса. Цепи на босых ногах.