Анна Леопольдовна
Шрифт:
Карл пишет о своей возможной женитьбе, но покамест скрывает от меня имя своей невесты. Письмо его странно, как будто он хочет просить меня о чем-то, но отчего-то не смеет. Я думала над письмом брата и наконец решилась написать ему, что все то, чем мы владеем в нашем отечестве (о, сколь немногое!), принадлежит ему по праву. Я писала, что моя дальнейшая жизнь несомненно будет связана с Россией, и я никогда уже не вернусь.
«Милый Карл, если я когда-нибудь возвращусь, то лишь в одном случае – если окажусь в беде, в крайней нужде, в полнейшей крайности; и тогда, я верю, твои дети предоставят мне то немногое, что будет мне нужно».
В ответном письме он пристыдил меня, заверил в своей братской любви и преданности и назвал имя своей невесты. Ее зовут Якобина фон Дунтен, она дочь судьи из Риги. Карлхен сетует на то, что по настоянию родителей девушки
События следуют с быстротой чрезвычайной, и я полагаю их череду чрезвычайно важной. Андрей же, напротив, полагает, будто всегда и по всему свету происходит все одно и то же: высшие тиранят низших и противиться этому тиранству без пользы. Как все русские, особенно простолюдины, Андрей сильно наклонен к фатализму.
Однако излагаю события в последовательности происходившего. Важнейшее для Российского государства событие, возможно сказать, первейшее: рождение сына у молодой четы, принца и принцессы. Это произошло 12 августа 1740 года. До того я не видела Ее высочество почти неделю. Меня не призывали во дворец, и я была этому рада. Зрелище родов не привлекало меня. Но, разумеется, Юлия появилась вблизи покоев Ее высочества незваная, взволнованная и настоятельно просила доложить принцессе о своем присутствии. Бина поспешила передать мне душераздирающие подробности. Ее высочество действительно несколько раз призывала Юлию, сжимала ее руку в своей, тотчас отсылала, призывала вновь, до тех пор, покамест одна из повивальных бабок, госпожа Фришмут, не запретила решительно Юлии входить в спальню. Мне стыдно думать о Юлии дурное, однако я продолжаю думать, что ею руководило отнюдь не сочувствие к страданиям Ее высочества, но именно желание увидеть, как происходят роды. И разумеется, она примеривала все происходившее к себе, представляя себя в этой трагической и радостной в одно и то же время роли роженицы. Меня же все это совершенно не привлекает и даже пугает. Вероятно, потому что мое и брата рождение стоило жизни нашей матери. Но как же я оправдаюсь перед Ее высочеством? Впрочем, мне отчего-то кажется, это не будет трудно.
И предчувствие не обмануло меня. Уже в следующий после родов день за мною было послано. Русская помощница госпожи Ган по имени Лизавета Петровна проводила меня в спальню. Принцесса лежала на спине, убранная и причесанная, в нарядном чепчике с чем-то голубым, выпростав руки на одеяло. Ее чуть исхудалое лицо притягивало мой взгляд (естественно, виноватый) удивительно осмысленным, вдумчивым и даже строгим выражением. Прежняя детская робость совершенно исчезла. Я приблизилась к постели, полог был отдернут. Первые слова Ее высочества поразили меня.
– Ты испугалась? – спросила она новым каким-то голо сом, с какими-то грудными, очень женскими и одновременно чрезвычайно вдумчивыми интонациями. И продолжила, не дожидаясь моего ответа: – Я знаю, ты любишь меня. Поверь, все прекрасно, все страхи позади…
На глаза мои невольно навернулись слезы.
– Ах, какая ты чудачка! – с тихим вздохом проговорила Ее высочество. – Такие прекрасные синие глаза!..
Я встала поспешно на колени и приложилась губами к слабой и чуть влажной руке принцессы. Лизавета Петровна деликатно коснулась моего плеча кончиками пальцев. Я повернула голову. Она выразительными гримасами показывала мне необходимость уйти, чтобы не волновать далее родильницу. В дверях остановил меня ласковый голос Ее высочества:
– Хочешь ты видеть Его? – спросила она, выговорив это «Его» с особенной нежностью.
– Очень! – отвечала я просто, не чинясь, и лишь затем присела в поклоне. Я поняла, что речь идет о новорожденном принце.
Младенец лежал в особливом покое в парадной колыбели, окруженный прислужницами, няньками, многие из которых были в русском платье. Он показался мне довольно большим, личико его не было красно, глаза также большие для такого, все же крохотного существа. Он не спал и, казалось, посмотрел на меня с вниманием, хотя в действительности этого быть не может, он еще слишком мал. Но это будущий правитель огромного государства!.. Я подумала о сыне Андрея. Нет, нет, я не хотела бы видеть его. Я желаю ему всяческого добра и счастья, но увидеть его – это взволновало бы меня до чрезвычайности, довело бы до слез…
Я не писала несколько дней и сейчас должна описать многое. Во всех церквах Санкт-Петербурга и Москвы служат молебствия, сопровождаемые колокольным звоном. В честь рождения принца палили пушки. При дворе ожидали торжественных крестин новорожденного даже с некоторым нетерпением, предугадывая непременную раздачу
подарков, пожалование новых чинов и должностей. Однако мне увидеть крестины будущего императора не довелось. Ночью, дня за два до празднества, едва мы с Андреем вступили в наш оранжерейный приют, предвкушая милую занимательную беседу о любви и немного о политике, как вдруг хлынул страшный ливень и начала протекать кровля. Дождь скоро прекратился, но сделалось очень холодно, а я оделась легко и не взяла с собой ни плаща, ни накидки. Мы стояли в той части оранжереи, где кровля оставалась цела. Андрей обнимал меня, защищая от холода. Я прижималась к его груди и слышала его сердце. Мы оба смеялись прерывисто. Затем он поднял меня на руки и с риском быть обнаруженным отнес на руках к самому дому Сигезбеков. Я пробралась в дом как обычно, черным ходом. Наутро я уже страдала от жара и ломоты в костях. Наклонность к простудам – вот мое несчастье. Госпожа Сигезбек слегка бранит меня за эту мою очередную странность, то есть за мою прогулку под дождем. А как бы я могла объяснить мокрое платье… Впрочем, ведь я чудачка и, пользуясь подобной репутацией, могу позволить себя необычные поступки. Сейчас у меня болит голова и я думаю о тоске и тревоге Андрея…Принца нарекли Иоанном (по-русски греческое «Иоаннес» произносится как «Иван», поэтому и нынешнюю императрицу называют то Анной Иоанновной, то Анной Ивановной). «Иван» – имя прадеда новорожденного принца, старшего брата Великого Петра. Несомненно, рождение этого младенца знаменует торжество династической линии Ивана над линией Петра.
Но я покамест прекращаю свое писание и ложусь в постель. Я сильно простужена, и, должно быть, мне придется провести в постели неделю или даже больше, глотая горькое лекарство и горячее молоко. В горле тоже чувствую сильную боль. Сейчас запру мою заветную тетрадь – подарок милой тетушки Адеркас – в сундучок и спрячу ключик…
Я проболела две недели. Андрей навещал господина Сигезбека, и когда я стала наконец-то выходить в гостиную, он вскоре появился и передал мне лоскуток бумаги со своим посланием. Он тревожится о моем здоровье и пишет, что едва не лишился рассудка, узнав о моей болезни. Но о свиданиях в мастерской или в оранжерее, где починена кровля, не может быть покамест и речи. И все же Андрей хочет видеть меня чаще и потому взялся писать портрет госпожи Сигезбек. (Этот портрет не сохранился. ( Прим. пер.))
В гостиной, в углу против окна, где освещение пригодно для работы живописца, Андрей установил мольберт, и госпожа Сигезбек позирует ему. Интересно наблюдать за ее лицом. Исчезает обычное выражение озабоченности, и на место его является грустная усталость…
Неожиданно приехала Доротея Миних с новыми придворными новостями. Принцесса больна! Волнение в день крестин сказалось на ее здоровье, все еще слабом. Во время праздничного ужина с ней сделался глубокий обморок. Ее поспешили перенести в спальню, однако обмороки следовали один за другим. Его светлость, принц Антон Ульрих, в отчаянии сорвал с головы парик и бросил на пол, затем обхватил голову руками и бегал по коридору вблизи спальни Ее высочества. На другой день Азаретти, лейб-медик императрицы, доложил Ее величеству, что принцесса смертельно больна, уже хотят призвать к ней священника. Во дворце – некое подобие траура. Один лишь Бирон расхаживает хозяином и говорит несусветные вещи, вроде того, что Ее высочество впала в нервное расстройство от ненависти к мужу, которую не может более утаивать. Передавая это, Доротея заметила, что стоит выговорить вслух нелепейшую сплетню, и тотчас эта сплетня будет подхвачена и все примутся с самым серьезным видом повторять ее. И все это несмотря на то, что ни для кого не являлась секретом нежность принцессы к Его светлости, проявленная ею тотчас после рождения сына. Ее высочество была очень мила с супругом, прилюдно поцеловала его и всячески выказывала свою любовь к нему. Доротея также пере дала, что известны и подлинные причины недомогания принцессы. Прежде всего, она еще не вполне оправилась после родов. Далее: она огорчена болезнью своей любимой подруги и приближенной… При этих своих словах молодая госпожа Миних посмотрела на меня многозначительно.
– Это обо мне? – спросила я, искренне смущенная. Мне было так странно: неужели я настолько дорога Ее высочеству? И тотчас я подумала, что едва ли достойна подобной сильной привязанности… – Я желаю здоровья Ее высочеству, – сказала я, несколько придя в себя, – и постараюсь сделаться достойной привязанности Ее высочества к моей скромной особе…
– Какая милая сконфуженность! – воскликнула Доротея, наклонив немного набок голову. – На месте Ее высочества и я выбрала бы в конфидентки именно тебя, моя дорогая Ленхен!