Анифа. Пленница степей
Шрифт:
Видимо, поход удался на славу.
Когда мужчины спешились, к ним тут же бросились женщины и дети — кто-то искренне порадоваться возвращению мужа, сына или брата, кто-то — поприветствовать и подарить ласку особенно отличившемуся воину. Лекарь и знахарки тут же приступили к своим прямым обязанностям — обступили две повозки, которые прибыли следом и занялись ранеными и больными.
Анифа не торопилась разделить всеобщее веселье, хотя непроизвольно улыбалась, невольно заражаясь настроением степняков. Она стояла позади толпы, в тени одной из колонн разрушенного храма и с неожиданно для себя жадностью пыталась разглядеть в прибывших одного конкретного человека.
Благодаря росту и светлым, почти белым волосам, увидеть северянина не должно было оказаться делом трудным. Но…
Анифа не
Где же побратим вождя?
… Ближе к вечеру в степной столице тише не стало. Наоборот, как и в день, когда Анифа оказалась здесь, вместе с сумерками Дариорш наполнился высокими кострами, звуками песен и музыки, пьяным хохотом и гуляниями. И снова маленькая танцовщица, как, казалось, целую вечность назад, оказалась в женском углу вместе с благородными женами командиров и предводителей отрядов. Но теперь Анифа не была среди них чужачкой — месяцы совместного проживания сблизило женщин, и если они не прикипели к ней душой, как к одной из своих, но, в отличие от наложниц Шах-Рана, испытывали почтительное уважение, по заслугам оценивания и ее скромность, и ее таланты, которые она в полной мере смогла проявить.
Особенно это чувствовалось со стороны Нимали, сына которого спасла Анифа полтора месяца назад. Именно она сидела рядом с танцовщицей, тем самым показывая свое расположение, и делила с ней одно блюдо на двоих. Немолодая, много раз рожавшая женщина была уже давно не так красива, как в годы юности, но отличалась спокойным и уравновешенным нравом и мудростью прошедших лет. Помимо нее у ее супруга было еще две жены, но она не печалилась по этому поводу, отдавая всю себя воспитанию своих детей и детей других жен. Наверное, и к Анифе она испытывала что-то наподобии материнских чувств. А сейчас женщины тихонько, не притрагиваясь к пиву и вину, щедро лившиеся рекой, обсуждали незамысловатые женские дела — сладости, которыми можно побаловать детей, стирку, которой надо будет заняться поутру, да пополнением запасов продуктов.
Изредка Анифа бросала быстрые взгляды на Шах-Рана — немного похудевший и осунувшийся, но по-прежнему крепкий и уверенный в себе, сейчас он отдыхал. Расслабившись, мужчина возлежал на низком топчане, а его наложницы — Дарина и Малья — прислуживали ему, подавая то или иное блюдо или наполняя чарку вином. Еще одна молодая женщина — беременная Зарна — сидела в его ногах на подушках и с гордым видом оглаживала свой заметно округлившийся живот. На всех наложницах были дорогие и яркие, как у роунских модниц, наряды и украшения, а их головы покрывали изысканные и тонкие вуали, вышитые золотыми нитями и блестящими камешками. Но уже не в первый раз Анифа подумала о том, что это выглядит странно на фоне совершенно простой и незамысловатой одежды кочевников, сшитой из грубо выделанной кожи и обычного полотна.
Но в этой дикой несовместимости, надо признать, была своеобразная прелесть и чарующая своей первозданной дикостью красота. Как, впрочем, и всё в Дариорше.
И Анифа как-то привыкла к этому, свыклась и с атмосферой этой местности, и с людьми, что населяли эту землю. И даже смирилась с тем, что иной жизни, похоже, ей не видать…
Когда Анифа посчитала, что уже достаточно отсидела на празднике, устроенном в честь Шах-Ран и его воинов, и собралась потихоньку улизнуть, в женском углу появилась Лиша. Несмотря на холод, та была одета довольно легко и фривольно, но, судя по пьяным глазах и немного нетвердой походке, ее согревал выпитый раньше алкоголь.
— Наш господин приказывает тебе танцевать, Анифа! — громко и развязно проговорила девушка, широко разведя руки в стороны, — Иди же! Порадуй Повелителя племен!
Горестно вздохнув, танцовщица поглядела в сторону Шах-Рана. Тот же на нее не смотрел, а, смежив веки, рассеянно слушал нежное воркование окружавших его наложниц, ласкающих и поглаживающих его плечи и затянутые в штаны бедра.
Впрочем, уже давно наступила та стадия праздника, когда разомлевшие и удовлетворенные едой и выпивкой мужчины уже вовсю наслаждались вниманием и лаской беззаботно улыбающихся и раскованных женщин, готовые наградить воинов за их подвиги и смелость.
Не смея ослушаться
приказа вождя, Анифа поднялась с подушек и, не обувшись, медленно ступила с ковров, на котором устроились жены воинов, на выщербленный временем мрамор пола. Неторопливо и грациозно ступая вперед, она в своем зачинающемся танце стянула с себя сначала накидку, с тяжелым шорохом упавшую на пол, а следом — шаль и куртку. Конечно, звуки падающей одежды были не настолько громки, чтобы привлечь к себе внимание, но Шах-Ран, раскрыв глаза, все-таки повернул к ней голову, пронзительно уставившись на девушку. И даже издалека Анифа заметила вспыхнувших в них знакомый огонек желания и похоти. И это даже несмотря на то, что на ней сейчас было так много одежды, которая и рядом не стояла с изысканными нарядами его наложниц.По крайней мере, ее верхняя часть.
“Не забыл”, - с горечью подумала маленькая танцовщица, медленно расстегивая застежки на платье из плотного полотна, которое она вручную вышила в традиционных восточных узорах.
Одновременно она под ритм играющей музыки грациозно вела бедрами, плечами, руками. Откидывала назад голову, выставляя напоказ шею и обнажившиеся ключицы. И шла вперед, привлекая, не прилагая больших усилий, к своей фигуре внимание.
Когда верхнее платье наконец-то сползло к изящным девичьим ступням, обнажив не только тонкую и полупрозрачную ткань откровенного наряда для танцев, но и изящное тело, и Анифа, переступив через смятое полотно, скользнула взглядом по сидящим за столами кочевниками, ее выступление началось по-настоящему.
За прошедшие недели девушка практически не репетировала, занятая другими делами. Конечно, она ничего не забыла, но чувствовала неуверенность и сомнения. Потому-то она и затеяла это представление с раздеванием, чтобы не только вспомнить те особые движения и переходы, которые столь восхищали зрителей, но и наполнить свои чресла той силой, что позволяла ей так красиво, так самозабвенно и при этом настолько чувственно танцевать. И хотя холодный воздух неприятно обжег ее кожу, заставив покрыться мурашками, а кружки сосков — сжаться и явственно проступить через материал, Анифа всем своим сознанием потянулась к музыке, чтобы, погрузившись в ее мелодику и ритм, вспыхнуть огнем и стать самим воплощением чувственного и нежного искусства.
Девушка двигалась мягко и при этом дерзко и откровенно. На этот раз она не казалась невесомым и воздушным явлением, а была обжигающе горяча и буквально пылала от пышущей внутри нее энергии. Призывно изгибаясь, она смело ступала вперед, высоко поднимая одну ногу за другой и каждую задерживая в воздухе, будто стремясь шагнуть на невидимую ступеньку. Но, без замешательства опустив ступню на пол, словно вторила этой странной поступи соблазнительными движениями плечей и рук, упругим тростником колыхающихся под четкий перестук барабанов. Даже тонкие и изящные пальчики, и те мягко перебирали в воздухе невидимые струны, невольно привлекая к себе внимание. Наклоняясь из стороны в сторону под невообразимым углом, Анифа выставляла на обозрение то соблазнительные округлости груди, то обнажившееся бедро, то тонкий и изящный затылок, когда волосы от резкого поворота головы резко взметались вверх и падали вперед в очередном танцевальном движении. Девушка безошибочно замедлялась под музыкальный ритм и тут же приходила в движение, когда незамысловатые инструменты степняков увеличивали темп. При этом с каждой минутой ее тело изгибалось и колыхалось все сильнее и сильнее, а глаза, отражая блеск огоньков факелов и пламени в жаровнях, смотрели пьяно, но бесстрашно. И не было в них ни щемящей печали, ни тоскливой покорности, как раньше. Словно что-то проснулось внутри девушки и сейчас, вырвавшись на свободу, давало волю не просто чувствам — а открытая и неистовая страсть.
Анифа, как и раньше, танцевала красиво и впечатляюще. Но что-то другое сейчас наполняло ее танец, а не только редкая и утонченная чувственность и невообразимое, какое-то волшебное очарование.
Девушка не понимала, что ее женственность, пробудившаяся и расцветшая в грубых ласках степного вождя, после двух месяцев воздержания теперь искала выхода и реализации. Но танцевала она — столь яростно и иступленно, отчаянно и страстно — не для Шах-Рана. И не для кого-то из присутствующих тут степняков.