Ангел беЗпечальный
Шрифт:
Сон его был удивительно легок и безмятежен…
Книгочеев и его книги
Во многой мудрости много печали;
и кто умножает познания, умножает скорбь.
(Еккл. 1, 18)
Четверг
Утро выдалось вздорное, с резким порывистым ветром, с быстрыми облаками, заставлявшими солнце подмаргивать и словно напоминать о чем-то. А вспомнить действительно было что, причем большинству из них… Васса Парамоновна все еще держала губы поджатыми, а в глазах ее затаились мрачные тени былых педсоветов. Аделаида Тихомировна прикрывала платочком опухшее от слез лицо, глазки она старательно подкрасила, но их мучительная
Наум к завтраку не появился. Не было и Анисима Ивановича… «Я же обещал», — вспомнил вдруг Борис Глебович. Он резко отодвинул тарелку с кашей, поднялся из-за стола и быстрым шагом вышел из столовой. Ему показалось, что никто ровным счетом этого не заметил…
Он вернулся к Сенату, обошел его вокруг, заглянул в сад… Эх, Анисим Иванович, и чего бы ему не сдержаться вчера? Напились? Едва ли могли: откуда им взять столько водки? Но Савелий Софроньевич хорош: он-то свою дозу точно принял… Мысли двигались каруселью, подвязанные цепочками к кругу наверху. Среди прочих крутилась и странная запоминающаяся фамилия: Книгочеев. Как его? Антон Свиридович… Идти? А как же! Может, что и впрямь разрешится… Эх, Анисим Иванович!..
На хозяйственном дворе Борис Глебович увидел скучающего Петруню. Тот, сидя на одном чурбане, катал по земле взад-вперед другой. Дружка поджидает? Не иначе, на опохмелку соображать будут… У дома с колоннами какая-то толстая сердитая дама отчитывала кастеляншу Людмилу. Борис Глебович услышал лишь обрывки разговора, но понял, что даму выселяют в связи с временным закрытием пансионата. Кастелянша трусливо отлаивалась, как болонка, а дама грозно наседала разъяренным бультерьером…
Анисим Иванович… Борис Глебович попытался вспомнить: что о нем знает? Пожалуй, меньше, чем о ком бы то ни было из сенатовцев. Да уж, умел тот себя преподнести, но и тумана о себе напустить был горазд. Итак, немного, но ведь достаточно, чтобы найти его сейчас среди этих кустов и деревьев?
Вопрос разрешился сам собой… Анисим Иванович подпирал спиной старый раскорячившийся вяз на последнем перекрестке центральной аллеи. Он смотрел себе под ноги и, даже когда Борис Глебович поравнялся с ним, глаз не поднял. Выглядел он неважно: небритый, взъерошенный, помятый, еще бы шапку под ноги — расшевелил бы кошелек по крайней мере каждого третьего прохожего. У Бориса Глебовича кошелька не имелось, и подать было нечего. Он тяжело дышал, примериваясь к разговору. Анисим Иванович, соизволив наконец увидеть его, спросил первым:
— Спортивная ходьба?
— Ну да, бегом от инфаркта, фу-у-у, — Борис Глебович с шумом выдохнул воздух, — вообще-то я тебя искал. Не прав ты вчера был по всем статьям, мириться тебе надо.
— Так не бывает, чтобы по всем статьям — и не прав, ну а в частности — может быть, — пожал плечами Анисим Иванович. — Мириться, говоришь? А чего это ты в посредники пошел? Обычно отмалчиваешься.
— Я? — Борис Глебович непроизвольно посмотрел на свои руки, подтянутый живот, растоптанные кроссовки. — Почему это я отмалчиваюсь?
— Не знаю, давно хотел у тебя спросить, да Бог часа не давал. Все что-то говорят, не соглашаются, правду ищут, спорят, кулаками машут, наконец, а ты все смотришь и молчишь.
— Кто это у нас дерется? — Борис Глебович помассировал опять занывшее сердце. — Что-то не видел.
— А я и не говорил, что дерутся:
сказал — кулаками машут. Разница есть? Ну, а насчет «мириться» — что ж, помирюсь. Куда я денусь? Прямо сейчас и пойду, у самого душа не на месте, — Анисим Иванович нагнулся, отряхнул брюки, попытался распрямить складки и пузыри и оттуда снизу скороговоркой выпалил: — Не отмолчишься, совесть не обманешь — и за стенами каменными достанет.— А для чего мне высовываться? — Борис Глебович опустился на корточки и в самое ухо Анисима Ивановича прошептал: — А мне, может быть, жить-то осталось — всего ничего.
— Накаркаешь! — Анисим Иванович резко поднялся. — Вставай! У тебя что-то серьезное? Зоя Пантелеевна что говорит?
— Она все правильно говорит, — Борис Глебович, хрустнув суставами, распрямился, — и делает все как надо. Моя болезнь — мое богатство. Ну да ладно, может, еще и обойдется.
Они медленным шагом двинулись в сторону Сената. На поляне у дома с колоннами шумной дамы уже не было, лишь кастелянша одиноко согнулась над клумбой.
— Молчу, потому что понять хочу, — сказал Борис Глебович и опять взглянул на дом с колоннами, соображая: с чего бы это его временно закрывать? — Ты слышал, что пансионат наш закрывают?
— Опять — по непроверенным слухам? — отмахнулся Анисим Иванович. — Я уже говорил, что не закроют тут ничего и ничего не захватят. Не позволит Коприев. Ну, а ты стрелки не переводи. Колись, что у тебя за проблемы со здоровьем?
— Да нет у меня проблем. Мне вот тут Наум давеча рассказывал…
— Ну, что мог сказать тебе Наум? — оборвал Анисим Иванович. — Не морочь голову!
— А ты знаешь, — Борис Глебович приостановился: — вопрос даже не в том, что он мне говорил…
— В чем же?
— В том, что он мог бы сказать тебе. Да и всем остальным. Что-то очень важное.
— Нет, ты точно нездоров, тебе надо к серьезному врачу. Обмозгуем это дело…
Дальше разговор не клеился, они молча дошли до Сената, где в дверях застыла Аделаида Тихомировна. Борис Глебович потихоньку свернул в сторону и, удаляясь, услышал, как за спиной его загудел нежным баритоном Анисим Иванович, и в унисон ему раненой птицей вскрикнула Аделаида Тихомировна… А он, ускорив шаг, опять вышел на центральную аллею и далее — по дороге через поле к деревне…
Дом Антона Книгочеева он действительно нашел без труда. Можно ли было спутать с чем-то иным эти расписанные буквами ворота? «Аз, буки, веди…» Ох уж эти сельские оригиналы с их потугами превзойти и доказать! Борис Глебович улыбнулся и толкнул калитку. Дом был немаленьким: фасад в четыре окна, с правой его стороны — невысокое, крытое ветхим навесом крыльцо, к которому от ворот вела вымощенная известняковым камнем дорожка. Борис Глебович поднялся по ступенькам, постучал и, не дождавшись ответа, ступил в темные сени, нащупал входную дверь и вошел в дом. То, что он увидел, его несколько озадачило. Ему показалось, что он попал в лабиринт: узкий коридор между штабелями и пирамидами из книг разветвлялся на щелевидные проходы, в которые дородному человеку едва ли было бы возможно протиснуться. Стены из книг подпирались рейками, брусками и натянутыми между полом и потолком веревками. Борис Глебович ощутил нестерпимое свербение в носу от странной смеси запахов пыли, клея, еще чего-то едкого (скипидара или нашатыря?) и чихнул.
— Здесь есть кто-нибудь? Хозяин! — ему показалось, что откуда-то из глубины книжных штабелей глухо ответило эхо. — Эй, хозяин! — переспросил он и шагнул наугад, едва не опрокинув груду толстых фолиантов.
Опять ответило эхо. Борис Глебович сделал еще несколько шагов, книжные бастионы раздвинулись, и он оказался у круглой печки-голландки, наверное, во избежание пожара окруженной свободным пространством радиусом метра в полтора. Проходы отсюда расходились лучами, и в конце одного из них Борис Глебович заметил ярко освещенный край письменного стола. «Ну, наконец-то!» — вздохнул он и шагнул в направлении света.