Анатомия пришельца
Шрифт:
Я взялся за перила.
– Ну, и убирайте , этих людей мне, честное слово, не жалко. Холуи это ваши, а не люди. Готовы под диктовку что угодно сделать.
Советник отослал охрану жестом.
– Тут вы и не правы. Это все же люди. Не холуи они, верующие, вот кто. Верой они крепки, и она их сплотила и направила. Они с ней горы свернуть готовы, умирают и живут с ней. Да что вам рассказывать, полетели, посмотрите, как они воюют, сами увидите: огонь-люди.
Я подумал.
– Огонь, говорите? Ну, что ж, полетели. Однако сворачивают они не горы пока, головы друг другу сворачивают под вашим чутким руководством, между прочим.
На среднее
– Ваше счастье, советник, что в старые времена были знающие и умеющие люди. Не создай они этих прочнейших и надежнейших кораблей, наводили бы свой порядок там, - я кивнул за окно.
Советник молчал.
– Какой-то невероятный идиотизм вы там внутри творите, давно, казалось бы, все разлететься на куски должно. А оно стоит, как скала, и ничего ему не делается. Нет, вы так не умеете, да и уметь не будете. Не та школа и методы. Временщики вы в истории людей, страшный сон.
Советник отстегнул ремни безопасности.
– Вы правы. Нет, не смотрите на меня так, не про историю я говорю. Правы вы, крепкие корабли. Есть такие, что пусты внутри уже от хвоста до головы, парадокс, а они летят себе и хоть бы лопни.
Челнок заложил вираж и юркнул к ближайшему кораблю. Из дальних частей корпуса ровным голубым полем, расстелившимся под нами, засверкали вспышки. Разрывы сверху и по бокам затрясли челнок. Тут же, сзади нас, выйдя из шлюза корабля, бросились в ту сторону с десяток боевых, похожих на толстые стержни, цилиндров. Невидимые батареи сходу уничтожили три из них, после чего завязался бой. Уходя все ближе к шлюзу, картина боя становилась видна все хуже и хуже. Я успел заметить, что еще два цилиндра разлетелись вдребезги, осыпая своими остатками корпус корабля.
– Это что, укрепления ваших врагов?
– садясь к выходу, спросил я у советника, тоже в интересом наблюдавшего за боем.
– Да, это батареи Гура. Захватили на днях хвостовую часть, укрепились, никак выбить их не можем. Огневая мощь большая у них, подойти близко не дают. Ну, ничего, через пару дней при таких расходах у них энергия на нуле будет. Ни минуты покоя знать у нас не будут.
Челнок, сбросив скорость, влетел в шлюзовой зал.
Советник подсел ко мне.
– Сейчас нас встретит наш руководящий сражениями, с ним мы съездим на боевые позиции. А, вообще, здесь жарковато, но вы не волнуйтесь. У нас обеспечение безопасности руководства и его людей на первом месте в таких условиях.
– Это с каких таких пор я стал вашим человеком, не забывайтесь, советник, я сам по себе, а вы - это вы. То, что я бездейственно все это созерцаю, не следствие моего нежелания, это мое бессилие. Будь моя воля, я б вас всех в ту печь вместе с вашим милым Стапом. А безопасность ваша - за счет жертв других, мне такой вовек не надо, да куда теперь тут деться, некуда. Вот и приходится с вами рядом быть. Так что, не путайте, советник, не путайте.
Советник схватился за голову.
– О, горе мне, горе с этим свободным, - он зашипел мне на ухо, придвинувшись вплотную.
–
– Советник отодвинулся и лег на сиденье.
Получался интересный поворот событий. И без того урезанная, моя свобода теперь ограничивалась еще и рамками моего чувства гуманности. Молодцы, сами убивают пачками, а мне пытаются гуманностью закрыть рот. Я ни минуты не сомневался, что советнику наплевать на эту охрану, как на людей. Единственное, что его и волновало, если вообще волновало, это ее, этой охраны, качество. Я думал с полчаса, но все сомнения пропали, едва я попал на позиции, где намечалось наступление. Там я увидел ту разницу, которая отличает эти откормленные рожи в черном за спиной у советника и искаженные предсмертной гримасой лица солдат, поневоле попавших в бой.
Мы сидели в укрепленной комнате штаба. Прикрытые бронированными заслонками, смотровые щели засветились розовым. Я сел на кресло возле одной из них. Сзади военный докладывал советнику.
– Вчера, в результате предпринятой атаки, захватили два зала и галерею, ведущую к двигательному блоку и коридорам аккумуляторных резервуаров. Сегодня утром броском попытались штурмовать двигательный блок. Потеряли три тысячи убитыми, атака отбита.
Советник подошел к смотровой щели.
– Так это значит и есть этот блок?
– Военный появился у него за спиной.
– Да, это он. Вон там у них автоматические орудия, а вон там тяжелые. Утром всего раз тяжелыми стреляли, сразу по триста-пятьсот человек укладывают.
Советник выпрямился.
– Сколько есть, плюс резерв, есть ли что-нибудь летающее?
Военный оживленно заморгал.
– Всего тысяч шесть будет, летающего, пару блюдец переоборудованных, но там не более трех человек входит.
Советник быстро подошел к блоку связи в углу. Быстрая его речь была неразборчива, он говорил с центром. Через несколько минут он вышел и сделал наблюдения.
– Ну, что ж, пожалуй, начнем, - он обратился к военному.
– Давайте, только как надо, быстро, решительно и чтоб без сюрпризов.
– Советник сел в соседнее кресло.
– В этот раз, дорогой вы наш, - начал он.
– В этот раз вы попали в самый что ни на есть жар. Стап говорил мне, что когда-то вы сказали, что видеть вам дают лишь малую долю того, что творится. Да и утром сегодня, видел я, недовольны были, вроде бы, что опять показывают нечто, не самое главное и большое. Теперь можете быть спокойным. Сейчас здесь самая трудная битва. Вчера они отбились, и мы потеряли, да вы и сами слышали, сколько. Это самая большая цифра за все время. Но если прибавить еще и тех, кто погибнет сегодня, то это прямо эпохальный масштаб.
Я вцепился в кресло.
– Советник, я вам настоятельно рекомендую крепко подумать, прежде чем что-либо мне говорить. Я не зритель на спектакле и картин покровожаднее и пострашнее никому не заказывал. А ваша бойня с антиоборотнем Гуром мне противна, как и вы сами, - я отвернулся от него, зубы сжались.
– Простите, если я вас обидел, - ответил советник.
– Просто я веду себя так, как обычно, и уж извините, но вы меня не закомплексовывайте.
Вернулся военный, он нагнулся над советником и что-то ему тихо сказал. Тот расправил плечи и махнул рукой.