Чтение онлайн

Дед докурил папиросу, бросил окурок на пол. От окурка разлетелись искры, тут же обернувшиеся белыми огоньками, какие уже бродили по камере. Огоньки умножались, окутывая деда светящимся роем, и в конце концов съели его.

Сигизмунд пал на нары, заложил руки за голову. Стал соображать. Имело ли явление Аспида какой-то тайный смысл? Или не имело? Еще одна дурацкая выходка Анахрона? Но зачем?..

Он снова прокрутил в голове все, что заметил в облике деда, и понял: никакого тайного (да и явного) смысла в случившемся не было. Скорее всего, и деда в камере не было. Просто Сигизмунд увидел какую-то картинку из прошлого. А может, грезится ему. Может, он уже

сошел с ума. Запросто.

Голода он пока не чувствовал. Сигизмунд перевернулся на живот, несколько раз с силой ударил кулаками по нарам, а потом натянул куртку на голову и плакал, пока не заснул.

На этот раз он выспался. Пробудил его жгучий голод. Сигизмунд пошарил в кармане куртки. Нашел кусочек собачьего корма “Чаппи”. Брал на прогулку, чтобы вознаграждать кобеля за послушание.

Рассосал. Запил ржавой водой из-под крана.

Возвращаясь к нарам, заметил что-то на полу. Наклонился и поднял окурок.

Это был свежий окурок от “герцоговины”.

Сигизмунд повертел бумажную гильзу в пальцах, чувствуя, как в душе нарастает паника. Из последних сил взял себя в руки и, пытаясь быть хладнокровным, спалил окурок на огоньке зажигалки. Пепел растоптал по полу. Вот и все.

Снова улегся. Уставился в потолок.

Вода текла все громче. Этот звук разъедал мозги. Сигизмунд понял, что сходит с ума.

Да. Хлипкое создание — человек. Такая способность к выживанию, такой превосходный инструмент по осознанию и преобразованию действительности, то есть — разум человеческий… Но посади все это великолепие на нары в закрытое помещение и пусти там струйку воды — и все, готово дело, летит с катушек. Горделивый рассудок послушно гаснет, и спустя пару дней налицо пускающий слюни дебил, не хуже Михайлова-младшего из справки.

Сигизмунд громко выругался, достал из-за пазухи брошюру “Высокий гражданский долг народного контролера” и принялся зачитывать ее вслух.

— Реальность — бесценное качество нашей демократии. И именно реальному ее развитию и углублению партия придает огромное значение. В целом речь идет о том, чтобы во всю ширь развернуть созидательную силу социалистического самоуправления народа. В этом и состоит смысл совершенствования политической системы нашего общества. Это и есть приближение ее к идеалу социализма.

Вообще, товарищи, равнение на высшие нормы социализма должно у нас войти в правило. О них никак нельзя забывать при оценках достигнутого. С ними надо соизмерять и сегодняшнюю практику, и планы на будущее.

Возьмите, например, святой для нас принцип социализма: от каждого — по способностям, каждому — по труду. Это основа основ той социальной справедливости, которую именно наш рабочий класс, наш народ впервые в истории превратил из мечты в живую действительность. Но сознавая все величие этого завоевания, нельзя забывать о том, что его надо и оберегать, и развивать. У нас достаточно опыта, который учит, что соблюдение принципа “по труду” требует особой заботы. Иначе приходится иметь дело с его нарушениями. С такими, которые немало вредят нашей экономике. И с такими, которые глубоко возмущают советских людей…

На последние слова Анахрон отозвался странным звуком. Где-то во чреве чудовищного механизма раздалось что-то вроде восхищенного “Ах!”

— А, проняло? — вскричал Сигизмунд, с новой силой углубляясь в речь, произнесенную Константином Устиновичем Черненко на Всесоюзном совещании народных контролеров (издана тиражом 750 тысяч экземпляров —

по нынешним временам усраться можно от такого тиража!)

Места, обозначенные словами “аплодисменты” и “бурные, продолжительные аплодисменты”, Сигизмунд отрабатывал буквально. Долго, яростно бил в ладоши. Вопил также — в порядке личной инициативы: “Браво! Бис!”

Потом брошюрка кончилась. Сигизмунд перевел дыхание и понял, что ему стало значительно легче. Даже звук капающей воды теперь не так его доставал.

Брошюру “Высокий долг…” Сигизмунд прочитал еще пять раз. В последний раз он уже пытался инсценировать ее. Расхаживал по камере, держа книжонку в отставленной руке, и изображал все то, о чем там было написано. Например, дойдя до слов: “Речь идет о том, чтобы привести в действие мощные рычаги личной заинтересованности”, Сигизмунд с силой тянул за воображаемые рычаги.

Постепенно в голове у него складывался план спектакля. Основная тема — человек в плену бесчеловечного механизма. Вокруг Народного Контролера вертятся и скрежещут шестеренки соцсоревнования, приводятся в действие огромные рычаги личной заинтересованности и ответственности, вертятся колеса Госплана, юркают бюрократические извращения, натягиваются злокозненные нити хищений и приписок… И человек — Народный Контролер, своего рода Новый Адам, мечущийся среди упорядоченного механического хаоса…

Занимаясь всей этой ерундой, Сигизмунд в то же время понимал, что сейчас он НЕ сходит с ума. Рассудок в полном порядке. Ситуация, как говорится в американских боевиках, под контролем.

Ну, отчасти под контролем.

Потом эта активная деятельность иссякла, и Сигизмунд впал в апатию. Он даже есть больше не хотел. Лежал, закрыв глаза и вытянувшись. Ему было скучно.

И вот в одиночество Сигизмунда вторгся новый звук. Сигизмунд мгновенно подобрался. С чмокающим звуком тяжеленная герметичная дверь разлепилась и начала медленно, мучительно медленно отворачиваться…

Ну вот и все. Пьеса закончена. Акт пятый: гибель Нового Адама. Народного Контролера, то есть. “…Скрежещет дверь. Входят слуги Госплана, дабы схватить Народного Контролера, предать его бюрократическим извращениям и в конце концов мучительной казни. Ибо не дозволено никому, а Новому Адаму — тем паче возвращаться в закрытый навеки “Сайгон”! С гордо поднятой головой Новый Адам бесстрашно…”

Ни на мгновение не переставая генерить абсурдную пьесу, Сигизмунд тем не менее испытывал самый настоящий животный ужас, ибо не сомневался: сюда пришли именно для того, чтобы его убить.

В дверном проеме показались две громадные фигуры. Палачи! Губы Сигизмунда прошептали сами собой:

— My Father! Into Your hands I commend my Spirit.

Даже не прошептали — пропели любимую мелодию из “Jesus Christ — Superstar”.

Сигизмунд закрыл глаза.

Его схватили грубые руки. Сигизмунд пассивно сопротивлялся — обвис всем телом и жалостно выстанывал последние арии из “Jesus Christ'а”. Палачи сильно потянули его за запястья. “Распинание началось”, — подумал Сигизмунд. Сейчас приставят к кресту и незамысловато приколотят его, С.Б.Моржа, как фанерину.