Амурские версты
Шрифт:
Дьяченко обошел кумирню и стал на краю обрыва. У подножия его клокотало стремительное течение, вращались в омутах захваченные им сучья и коряжины. Капитан невольно сделал шаг назад и осмотрелся.
На горизонте фиолетовой громадой поднимался горный хребет, маячивший еще с утра, сначала по правому борту плывущих барж, а потом возвышавшийся за кормой. На карте штаба войск Восточной Сибири этот хребет носил название Хохцир. Слева, огибая низменные, опоясанные у берегов зарослями тальника зеленые острова, переливалась солнечными бликами просторная Амурская протока. А коренной холмистый берег курчавился густым лиственным лесом. Над увалами только кое-где поднимались вершины хвойных деревьев. И на одном из них заметной вехой возвышалось гнездо орла. Сам же он неподвижно сидел
Прямо перед глазами батальонного командира, за амурской гладью, зеленым луговым простором лежал левый берег. Капитану, немало проскакавшему в молодости уланом и драгуном по южным степям, он тоже показался степью, только кое-где оживленной отдельными рощицами деревьев. За этим луговым левым берегом проглядывалась полоска Амура, там они плыли с утра. И отсюда, с утеса, хорошо можно было проследить похожий на изгиб натянутого лука крутой поворот могучей реки на север, за гряду сопок.
Справа же, за речушкой, где пристали баржи и откуда сейчас доносились стук топоров, голоса солдат и тянуло запахом дыма, тоже возвышался увалистый берег с вековыми лесами. Потом уже капитан разглядел близ воды, поодаль от лагеря, несколько островерхих берестяных шалашей и султанчики поднимающихся над ними дымков. Значит, рядом кто-то живет. «Эвены, манегры…» — стал перебирать он в памяти названия амурских племен, встречавшихся по верхнему течению реки. И вдруг вспомнил: «Гольды!» О них, как о дружелюбном, промысловом народе рассказывал Михаил Иванович Венюков, а может быть, и кто-то еще.
Взгляд капитана Дьяченко опять пробежал по пустынной речной глади, над которой сновали одни птицы, и задержался на далекой полоске воды за левым берегом. Он в эту минуту живо представил себе тот многоверстный путь, который проделали его солдаты от Шилкинского завода в Забайкалье до этого вот холмистого берега в среднем течении Амура, и бесправные его солдаты, на которых мог накричать любой унтер, которые не раз попадали под тяжелый кулак офицера, а то и под розги, срезанные тут же в прибрежных тальниках, сейчас показались капитану настоящими богатырями. Они безропотно шли в дальние походы, то бечевой, то на веслах или шестах преодолевали тяжелые амурские версты. Голодали, мокли, тонули, мерзли, а шли вперед, лишь смутно ощущая, что такая вот их солдатская служба нужна не генерал-губернатору и не офицерам, которые их ведут, и даже не государю императору, а всей стране, России. Недаром звонко стучат сейчас плотницкие топоры в руках солдат линейных батальонов и в далеких верховьях Амура, и в низовьях реки у Николаевска, и вот здесь, в сотне-другой шагов от утеса, в лагере 13-го линейного Сибирского батальона. Стучат топоры, прокладывая России торный путь к Восточному океану. И за ротами линейцев встают свежими стенами новые русские селения. Пусть пока неказистые, наспех срубленные, но это уже оседлое человеческое жилье, вокруг которого лягут пашни, и свяжут эти селения между собой тропы и дороги. И самое обидное в том, что потомки вспомнят имена не тех, кто набивал мозоли о деревянное топорище и сгибался под бечевой, не Михайлу Лешего, Кузьму Сидорова или молодого солдата Игната Тюменцева, а только тех, кто отправлял их в дорогу.
«А что! — вдруг с задором подумал Дьяченко. — Построим вот здесь военный пост, и назову я одну из улиц «Линейной» — в честь всех линейных солдат».
…С треском обламывая сучья, ухнув, упало первое срубленное дерево. Было это 19 мая 1858 года. Ни командир 13-го линейного Сибирского батальона капитан Яков Васильевич Дьяченко, ни солдаты, свалившие дерево, не знали, что в этот день они заложили не просто военный пост, из которого удобно будет отправлять роты батальона вверх и вниз по Амуру, а при надобности и далее, не просто строят свои зимние квартиры, а основали будущий красавец город. Не ведали, не гадали они, что расползется он сначала по трем холмам деревянными и редкими красно-кирпичными строениями, а потом уж раскинется на полсотни километров вдоль берега и будет весело отражаться в речном плесе стеклом и белым камнем стен, трубами заводов, бетонной набережной. Будет он люден и красив…
Остаток
дня ушел на устройство лагеря. На расчищенной от леса и кустарника площадке натянули несколько палаток, соорудили в них из жердей нары. Михайло Леший натаскал с берега камней и, никому не доверяя, установил на них котлы.— Навес бы надо, — сказал он кашевару. — Ну да это мы с утра устроим. Ты пробуй кухню-то, заваривай ужин. Не тяни!
После ночного дождя день выдался по-летнему жаркий. Многие солдаты поснимали рубахи и говорили:
— А что, ребята, место против Забайкалья куда как теплое! Об эту пору в Шилкинском заводе холодней.
— Глянь-ка, Михайло: рыба играет, — сказал Лешему Кузьма, указывая на реку.
Там после всплесков расходились круги и, тая, уплывали по течению. В стороне от лагеря над рекой опять кружил орел. На глазах у солдат он вдруг камнем упал на воду и тут же взмыл вверх, держа в вытянутых лапах белую рыбину.
— Ишь, хозяин поймал, половим и мы, — потирая руки, сказал Михайло. — Только приспособиться надо, кто знает, как ее тут брать.
— Ушицы бы свеженькой похлебать неплохо, — разжигая рыбацкую страсть Лешего, сказал Кузьма. — Ты уж, Михайло, постарайся. Надоела казенная еда.
Однако уху солдаты попробовали раньше, чем ожидали.
Под вечер на реке показалась лодка. Сидели в ней люди в берестяных шляпах. Лодка шла снизу, трое гребцов в ней, ловко орудуя короткими веслами, быстро гнали против течения выдолбленное из целого дерева суденышко. Пристали они у барж. Один из гребцов, не опасаясь нисколько солдат, соскочил на берег и вытянул на песок нос лодки. Двое других, улыбаясь и что-то выкрикивая на непонятном солдатам певучем языке, стали выбрасывать на берег рыбу. Серебряные сазаны, скользкие сомы и пятнистые зубастые щуки били хвостами. Солдаты сбежались к лодке и принялись отбрасывать рыбу подальше от воды.
Это приехали гольды, жившие неподалеку от лагеря в летнем стойбище, которое видел с утеса капитан Дьяченко. Гольды знали русских по первым сплавам и приехали в гости как к старым знакомым. Для них все русские солдаты были на одно лицо, и, может быть, они приняли линейцев 13-го батальона за тех, кто проезжал тут в прошлые годы. Рыбаки пытались объясниться с солдатами по-своему, солдаты в ответ коверкали русские слова, полагая, что такая ломаная речь понятнее будет гостям.
— Чем ловила, а? — допытывался Михайло, показывая на рыбу.
Рыбаки кивали на левый берег.
— Да нет, — говорил Кузьма, тыча пальцем в грудь Михайлы. — Он твоя спросил: чем ловил?
— Ловил, ловил, — запомнив последнее слово, смеялся гольд и тоже тыкал пальцем в могучую грудь Михайлы.
Разговор не получался, тогда Ряба-Кобыла протянул гостям кисет с табаком. К кисету сразу потянулись руки. Набив длинные трубки, гости уселись на корточки у костра. Прикурив от горевших сучьев, причмокивая губами и прищелкивая языком, они всячески показывали, что русский табак им нравится.
— Так-то оно лучше, а то зарядили: «ловил, ловил», — смеялся Леший.
Повар уже чистил рыбу и заваривал уху. Гости засобирались домой, но солдаты опять усадили их на место, угостили табаком и продержали в лагере до ужина.
За ужином Леший, усевшись рядом с понравившимся ему гольдом, показывал ему, как надо размачивать сухари, и подвигал к гостю сало: ешь, мол, наш солдатский харч.
Провожали рыбаков, когда над рекой уже густо высыпали звезды.
Потом все пошло по давнему, но уже забытому за дорогу, распорядку.
— Выходи строиться! Становись! — зычно прокричал Ряба-Кобыла. — Равняйсь! Тюменцев, убери брюхо. Подравняй носки. Смир-на!
Еще в одном месте дикого амурского берега зазвучала перекличка, а потом желанные для солдата слова: «Разойдись! Отбой!»
На матрасе, набитом свежей, не просохшей еще травой, Михайло Леший растянулся, как на мягкой перине. Он с облегчением подумал, что 14-й батальон и ненавистный ему унтер Кочет остались далеко, по меньшей мере, за тысячу верст от этого места. Можно теперь не прятаться, не ходить с оглядкой. Солдат улыбнулся в темноте, и перед глазами у него поплыли, зарябили амурские волны. Вскоре послышался богатырский храп.