Альтернатива
Шрифт:
— Да.
— Арестов, связанных с ним, с его друзьями, не было?
— Нет.
— Кто арестовал Прицу и его товарищей?
— А вы не знаете?
— Я вас спрашиваю, вам известно?
— Их брала «селячка стража» Мачека. Их арестовывали для того, чтобы удобнее было играть с Веезенмайером. Их арестом Гитлеру косвенно демонстрировалась лояльность Загреба. Их арестом Мачек предлагал Гитлеру сговориться без помощи Павелича. Их арестом Мачек и Шубашич уверяли державы оси, что они тоже самостоятельны и беспощадны, когда речь идет об их интересах…
— Эту
— При том, что, согласись вы «дружить» со Штирлицем, вам будет легче помогать нам.
— Вам? Советской разведке?
— Нам. Советской разведке.
— Вы с ума сошли, милейший?
Родыгин поправил указательным пальцем дужку пенсне, которое то и дело съезжало с переносья, и вдруг — неожиданно для самого себя — закричал тонким голосом:
— Дурак! Игрок! Опереточная примадонна! А кто, по-вашему, будет по-настоящему драться с Гитлером?! Кто?!
Этот отчаянный крик оказал на Везича странное действие. Он улыбнулся вдруг, ощутив в себе спокойствие, и подумал, что жизнь его могла сложиться иначе, если б тогда, давно, когда он выбирал свой путь, кто-нибудь вот так, как этот хлипкий потный человек, истошно заорал на него и он бы почувствовал в этом крике боль, и беспомощность, и страх; и за всем этим увидел искренность; именно увидел искренность, а не почувствовал ее. Если бы только почувствовал, долго размышлял бы, прежде чем говорить с Родыгиным открыто, потому что за годы службы в политической полиции Везич научился проводить четкую грань между чувствованием и видением.
— Откуда вы знаете о предложении, которое мне сделал Штирлиц?
— Мы знаем их код, — соврал Родыгин так ловко и неожиданно для себя самого, что в нем родилась уверенность, горделивая и по-мальчишески радостная! «Все сейчас будет так, как планировал Штирлиц, все будет именно так, как задумывал этот красивый, жестковатый и, по-видимому, очень одинокий немец, работающий на нас».
— Где доказательства, что вы представитель русских?
— Таких доказательств я вам не представлю.
— А что, если вы человек Штирлица?
— Я понимаю вас, — сказал Родыгин. — Я все прекрасно понимаю, но вам лучше все-таки поверить мне. Вам предстоит драка, и вам в этой драке надо опираться на кого-то. На кого? Видимо, кроме как на нас, не на кого. Если вы скажете мне, какая вам нужна помощь, я сразу передам это в Центр.
— Какая помощь? — вздохнул Везич. — Какая помощь, если шестого утром немцы перейдут нашу границу.
— От кого вы получили эти данные?
— Эти данные получил не я, а правительство, и переданы они нашим военным атташе в Берлине.
— Меня интересует фамилия.
— Вас? Почему она должна вас интересовать? Фамилией должен интересоваться ваш Центр. Фамилия — Ваухник. Фамилия военного атташе — полковник Ваухник. Ваши знают его так же, как мы знаем всех ваших атташе. Когда взяли Аджию и Кершовани?
— Три дня назад.
— Это точно?
— Да.
— Почему вас интересует Штирлиц?
— Меня он не интересует. Им интересуется
Центр. Центр заинтересован в том, чтобы вы согласились с его предложением. Проинформируйте ваше руководство в Белграде, если в этом есть необходимость.— Вы живете в Загребе нелегально?
Родыгин снова поправил дужку пенсне, какое-то мгновение колебался, а потом молча достал из кармана свой паспорт и протянул полковнику.
Тот пролистал зеленые страницы и спросил:
— Работаете где-нибудь?
— В университетской библиотеке. В зале периодики.
— Давно?
— Четыре года.
— У вас есть свой план освобождения Цесарца и его коллег?
— У меня лично нет. Что касается моих товарищей, то я не уполномочен говорить за них. Я не могу, естественно, говорить и за югославских коммунистов.
— Я могу увидеться с вашим руководителем?
— Если согласитесь принять наши предложения, да.
— Когда может состояться встреча?
— Хоть сегодня.
— Где и когда?
— Назначайте место и час.
— Завтра в десять вечера возле кафе «Два ловца».
— Это на Тушканце?
— Верно.
— Хорошо. В кафе или возле него?
— Я вас найду.
— Я не могу рисковать жизнью моего товарища.
— А моей жизнью вы можете рисковать?
— Хорошо, — согласился Родыгин, — мы будем ждать вас там в десять.
— Телефон, по которому я могу найти Штирлица, вам известен?
— Да. 84–51.
— Это в «Эспланаде»?
— Да.
— У них есть конспиративная квартира на Опатичкой улице. Тамошний телефон вам неизвестен?
— У них нет квартиры в Верхнем городе. У них есть вилла в районе Максимира. Но там, по-моему, нет телефона.
— Вы считаете, что Штирлиц может быть полезен нам больше, чем мы ему?
— Нам? — спросил Родыгин. — Кого вы имеете в виду?
Везич, закурив, ответил:
— К сожалению, я имею в виду хорватов и сербов, но я не могу говорить при этом о вашей стране. Договора у нас нет, так что мы — это мы, а вы — это вы.
— Думаю, что на все ваши вопросы ответит мой руководитель. Но вы должны будете проинформировать его о вашей встрече со Штирлицем. Меня просили передать, что вам необходимо принять его условия. Это все, что я могу вам сказать. Вопрос об арестованных коммунистах к Штирлицу отношения не имеет. Это, скорее, моя инициатива. Я хорошо знал Кершовани, он часто работал у меня в зале.
— Только лишь? Я думал, вы его завербовали…
— Людей его идеи не вербуют, — отрезал Родыгин. — И он и я делали общее дело, но в разных, как говорится, ипостасях.
— Вербуют людей моей идеи, вы это хотели сказать?
— Я хотел сказать именно это.
— Не боитесь, что обижусь?
— Если бы не теперешняя ситуация, боялся бы.
— До встречи, — сказал Везич, сев в машину. — В десять. Помощь ваша мне потребуется, вероятно, завтра же.
…Лада распахнула дверь и, охнув, отошла к стене, прижав к груди руки. Лицо ее было распухшим и заплаканным, Везич впервые видел ее такой.