Алракцитовое сердце
Шрифт:
– Ты лжешь, - сказал Голем.
– Даже не думал!
– воскликнул гроссмейстер ен'Гарбдад.
– Но какая тебе разница? Ничего не изменилось: из всей Империи по-настоящему тебя волнует судьба лишь одного человека. Но ты трусишь задать вопрос, потому как боишься услышать, что это Радмила приказала разрушить Старожье, чтобы стереть память о тебе. Видел бы ты сейчас свое лицо!
Несколько мгновений гроссмейстер любовался результатом своих слов, затем добавил:
– Но можешь выдохнуть: это не она. И не я, откуда бы ни пришла в твою дурную голову эта мысль.
Грубости из уст царственного старика, каким являлся гроссмейстер, звучали нелепо - но сам он, очевидно, не придавал этому значения.
– Если не ты, тогда кто?
– спросил Голем.
– Радислав, - сказал гроссмейстер.
– Наш друг-Император был колоссом своего времени: падение его оказалось невероятно разрушительным... Он любил тебя как брата - но и завидовал жестоко, как брату: твоей славе, твоей свободе, тому, как тебя принимали люди. Как уважали и боялись, как почитали
– Какое еще, к Владыке, благоприятное время?!
– прорычал Голем.
– Прежде Радислав понимал, что Империя не может себе позволить большой и долгой войны, - но уязвленное самолюбие затупило его разум, - сказал гроссмейстер ен'Гарбдад.
– Я много раз говорил с тобой о том, что необходимо позволить Императору хотя бы отчасти удовлетворить амбиции в конфликтах с Дарбантом и Бадэем! Но ты был слишком горд званием Миротворца и слишком погружен в личные заботы, чтобы прислушаться. А Радислав сделался слишком уязвим к лести, когда после твоей "смерти" и моего "предательства" утратил к партии мира доверие. Империя уже трещала по швам, но вместо того, чтобы спасать то, что еще можно было спасти, охваченный яростью Радислав воевал с твоей тенью; он вознамерился стереть твое имя из истории и не пожалел для этого сил. По его приказу были переправлены книги, разрушены дороги и наложены отводящие чары на все Старожье, а замок разрушен. На твое счастье, Император так не узнал о том, что ты жив. После объявления о твоей смерти мы с Ниримом надежно запечатали казематы и усыпальницу, где стоял твой саркофаг, и скрыли от чужих глаз; люди Радислава так и не нашли входа в подземелье, но побоялись доложить об этом, что было с их стороны весьма благоразумно... В борьбе с твоей тенью Радислав преуспел намного больше, чем в Торговых Войнах. Империя развалилась, и Бадэй занял часть наших территорий: чтобы сохранить остатки чести, Радиславу не осталось ничего иного кроме как покончить с собой. Говорят, даже перед кончиной он не уставал проклинать тебя. Это был жалкий конец великого человека.
– В голосе гроссмейстера эн'Гарбдада послышалась грусть.
– А что же Радмила?
– глухо спросил Голем.
– К тому дню, когда Радислав приказал разрушить Старожье, она уже давно жила за его пределами.
– Гроссмейстер прокашлялся; Деян слышал, как звякнуло стекло.
– Твой поступок обескуражил ее и огорчил, как и всех нас: она хорошо - уж получше тебя!
– представляла возможные последствия... Как и мы, она надеялась на твое скорое возвращение и продолжала ждать тебя еще два года после того, как погиб Марфус и стало ясно, что надежда несбыточна... Немалый срок для той, что боялась тебя как огня и не могла ужиться с тобой под одной крышей! Отчасти твой безумный поступок примирил ее с тобой и с самой собой. Ты стал в ее глазах не своевольным и взбалмошным полубогом, а простым, уязвимым человеком, который терпит неудачи и совершает ошибки, а иногда бывает над собой не властен... Она поверила, что все последние годы ты был серьезен. Когда я говорил с Радмилой после того, как мы с Ниримом запечатали подземелье, она сказала, что, вспоминая прошлое и думая о будущем, чувствует сожаление и вину; уверен, так оно и было. Но Нирим - которого, между прочим, ты едва не убил!
– сумел убедить ее, что нет нужды до смерти соблюдать вдовий траур и заживо хоронить себя в Старожье. За телом Марфуса в числе прочих приезжал младший из его внуков, Корбан, совершенно лишенный колдовского таланта, но относившийся к деду с огромным почтением... Помнишь его?
– Конечно.
– Потом Корбан приехал снова, уже один. Их с Радмилой многое связывало: оба они проживали жизнь бессильными рядом с великими, оба потеряли близких. Когда Корбан предложил ей руку и сердце, она не отказалась и уехала в его поместье под Лацигом; там они скрепили союз. Я в то время уже находился в изгнании, но, говорят, церемония вышла весьма впечатляющей.
– Я рад, - сказал Голем.
– что Нирим достучался до ее разума. Корбан был хорошим человеком.
– Но ревнивым мужем, что не удивительно в его положении.
– Гроссмейстер ен'Гарбдад помолчал некоторое время - прежде чем продолжить.
– О дальнейших событиях я могу судить лишь по слухам, которые доходили до меня через Нирима, пока он не скончался от старости двадцатью годами позже. Но то, что мне известно, заставляет
– Что значит "несвоевременно"?..
– растерянно спросил Голем.
– Почему?
– То, что ты стоишь сейчас здесь - таким, каким я тебя помню, - ясно указывает на то, что время глубоко за краем течет невероятно медленно: чем глубже - тем медленнее, - сказал гроссмейстер.
– Замедление нарастает геометрически, а не алгебраически, как мы прежде думали. Я прав?
– Да, - напряженным тоном подтвердил Голем.
– Но на что ты намекаешь, Венж?
– Пока ты приближался к цели, здесь прошли годы; и спустя все эти годы ты все-таки сумел изменить, усилить ток хинры Радмилы - и хинры ребенка в ее чреве.
– Небо!
– Отнюдь, Бен: тут дело приземленное, - с насмешкой в голосе сказал гроссмейстер.
– Ты, сколько я тебя помню, думать боялся о наследнике, но Радмила смотрела на это иначе. Она была уже совсем не молода, но забота лучших лекарей Империи позволила ей зачать и выносить ребенка. У них с Корбаном родилась дочь; и, как стало ясно, когда девочка подросла, - вопреки известным закономерностям наследования она родилась сильной чародейкой. Поэтому Корбан заподозрил жену в измене.
Голем застонал.
– Увы!
– с наигранным сожалением воскликнул гроссмейстер.
– Но, право, сложно его винить: что еще ему оставалось думать? Корбан не давал жене и дочери житья, и Радмила, забрав ребенка, ушла... Куда? Этого я не знаю; и никто не знает. Возможно, укрылась от мужа и войны в проклятом Радиславом и ненавистном ей самой Старожье... Хотя Нирим в то время уже скончался, но там у нее еще оставались друзья. Однако уязвленный Корбан и не искал ее; он женился второй раз и до смерти успел настрогать еще полдюжины детей. Бергичи - прямые его потомки.
– Гроссмейстер выдержал паузу.
– Возможно, это изменит твое намерение отказать мне в помощи?
– С чего бы мне тебе помогать? Ты интриган и лжец, хитроумный, властолюбивый и жадный подлец, гроссмейстер Венжар ен'Гарбдад, а твоего глупого короля следовало бы четвертовать еще до того, как вы все это начали, - сказал Голем. Голос его как будто треснул.
– Барон Бергич, приведший бурбоабов на Алракьер, не лучше, но за ревность своего прапрадеда он не в ответе.
– У меня есть то, что тебе нужно.
– Гроссмейстер который раз сделал вид, что не услышал оскорблений.
– Уезжая из Старожья вместе с Корбаном, Радмила оставила для тебя письмо; где оно было - там его, верно, уже нет после того, как люди Радислава развалили замок. Но копию она отдала Нириму; он посчитал необходимым упомянуть об этом в одной из тех коротких весточек, что мне передавали от него. Ты был неуязвим и все одно что мертв, а я, его племянник, скрывался на чужбине от наемных убийц Императора: и все же твои дела интересовали его куда более моих! А Радмила настолько убеждена была в твоем всемогуществе, что крепче всех нас верила: однажды ты вернешься. Не через десять лет, так через сто, через тысячу, но вернешься. И оказалась права! Благодаря заботам Кжера Бервена сундук с бумагами дяди Нирима уцелел. Когда я вернулся из ссылки, то нашел внутри то письмо. Я сохранил его из уважения к ее памяти, но - не смотри так!
– не читал: зачем мне секреты мертвецов? Сейчас оно хранится в секретере в моем кабинете в столичных палатах Братства; тебе будет непросто забрать его, если я погибну и Дарвенское королевство падет.
– Не пытайся купить меня, Венжар, -- с угрозой в голосе сказал Голем.
– Да еще такой нелепой ложью! Нельзя получить то, чего не существует; хотя не сомневаюсь: уж ты-то сообразишь наскоро какую-нибудь подделку; это ты здорово умеешь. Не то что воевать! Ты сам, со своим жадным до чужих денег и падким на баб корольком вырыл себе яму, и у меня - да ни у кого в здравом уме!
– нет причин помогать тебе.
– И это говорит тот, из-за кого весь караван пошел под откос!
– Гроссмейстер возвысил голос: теперь в нем звучала неподдельная ярость.
– Ты рискнул всем, на все наплевал - даже на то, что женщина, ради которой ты пошел ва-банк, совсем не желала твоей жертвы и прожила жизнь, терзаясь виной за случившееся. И все это не из-за любви, нет! Из-за твоей непомерной гордости: ты не мог примириться с тем, что Мила не любит тебя и ты бессилен это изменить. Как бессилен и отсрочить ее старость... Пала Империя. Тысячи, десятки тысяч - и я среди них!
– потеряли все по твоей милости; но виноват кто угодно, только не ты; и ты никому ничего теперь не должен. Конечно, Рибен, конечно!
– Вы что же - малые дети, а я - нянька, чтоб вас сторожить?
– спросил Голем. Слова его смешивались со странным звуком, похожим на шипение рассерженной кошки. Деян заглянул в щель между пологом и стенкой шатра: чародей стоял в четырех шагах, и стекло бокала в его руке плавилось и блестящими каплями падало на ковер. Венжар ен'Гарбдад говорил очевидные вещи, которые Голем сам прекрасно сознавал сам, - но выслушивать ни от кого другого не желал.
– Ты - был!
– князь Старожский, полномочный посол Империи в Островном Содружестве, второй человек в Малом Круге после Марфуса; не так уж мало, а?
– Гроссмейстер издевательски оскалился.
– Ты без дозволения оставил службу, пошел против общего решения. Небеса свидетели, Радислав был прав, называя тебя предателем!