Алракцитовое сердце
Шрифт:
– Эльма!
– Деян остановился и силой развернул девушку к себе, заставил поднять голову и все же взглянуть на него.
– Говори что хочешь. Не жди меня, раз не хочешь видеть. Но я все равно вернусь. Сделаю все, чтобы вернуться как можно скорее.
Эльма не попыталась высвободиться и даже будто не удивилась его порыву.
– Закончишь как он.
– Она повела локтем, указывая на захлебывающегося смехом чародея.
– Будешь шататься вокруг развалин с диким взглядом, пока не помешаешься.
– Почему сразу - "вокруг развалин"? Это еще не...
– А даже если "не", - перебила Эльма.
– Что тебе здесь,
– Тон ее больше подошел бы Солше, объясняющей сыновьям, почему нельзя подпаливать траву у околицы.
– Оглянись вокруг. У нас и сейчас не медом мазано, а дальше - голод и бескормица свое возьмут. Нечего тебе здесь делать. Даст Господь, в большом мире не пропадешь.
– Здесь... Я здесь родился, - хрипло сказал Деян.
– Здесь мой дом. Здесь... ты.
– Забудь.
– Эльма взглянула ему в глаза. Взгляд ее был спокоен и тверд.
– Да что с тобой такое?!
– Ничего, - отрезала Эльма.
– Хватит топтаться на месте. Лучше приведи в чувство... своего спутника, а то он так и будет смеяться до темноты.
– Я не верю. Почему ты...
– Деян отпрянул, оглядывая ее со всех сторон, пораженный внезапной догадкой.
– Что он тебе сказал?! Или он что-то и с тобой сделал?! Пока я был... Пока меня... Что этот проклятый ублюдок сделал!?
Это многое объясняло - и прежде всего то, почему Эльма держалась с Големом подозрительно любезно.
– Да стой, дурак!
– Эльма силой удержала его, не дав в тот же миг броситься на чародея.
– Ничего он не делал...
– Врешь!
– ...а называть того, с кем предстоит долгий путь, "проклятым ублюдком" - не очень-то умно и дальновидно, - спокойно закончила она.
– Что этот трижды! проклятый! ублюдок! сделал?!
– Теперь тебе всюду мерещатся лжецы и негодяи, Деян?
– Нет! Нет, но...
– Деян замялся, пытаясь подобрать слова, окончательно сбитый с толку.
Он не мог понять, говорит она правду или нет. В ее слова не верилось - но, может, только потому, что верить не хотелось?
Вмешательство Голема многое бы объясняло и оправдывало, однако преподобный Терош был прав: эдак недолго было додуматься и до того, что погода из-за каверз чародея портится, а не потому, что осень на дворе. Будь в запасе время - день, час, хотя бы один спокойный час, - может, удалось бы объясниться. Но времени как раз и не было.
– Перестань, будь добр, орать на меня посреди улицы и говорить чепуху, - тихо сказала Эльма. Она выглядела бесконечно уставшей, и вряд ли впечатление было обманчиво - она ведь не ложилась с ночи.
Понимая несчастливую судьбу Орыжи, она и сама, возможно, хотела бы уйти, подумал вдруг Деян. Хотела бы, но не могла, даже если б Голем разрешил: престарелая бабка, маленькие племянницы - невозможно было оставить их на одну Малуху...
Деян, вздрогнув, разжал руки. Только он был ничем не связан; совершенно свободен, как и всегда. Свободен, не способен ничего решить, даже о себе с толком позаботиться - и то не способен. Ему ли было требовать с нее чего-то, хоть бы даже и простой откровенности?
– Извини. Уже перестал, - смущенно сказал Деян, озираясь по сторонам.
– Идем?
Орыжцы - те, кто не сидел на поминках и не ушел в поле, - попрятались по домам. Джибанд топтался впереди, не зная, что ему делать. Чародей наконец успокоился и теперь наблюдал за ними, навалившись
всем телом на забор.– Идем, Эл, - повторил Деян.
– Этот... уважаемый господин колдун нас сам догонит, когда посчитает нужным.
– Да. Сейчас, - хрипло откликнулся Голем, не двинувшись, однако, с места. Входя в калитку Догжонов, Деян еще раз оглянулся: чародей так и стоял неподвижно, привалившись к забору, и смотрел куда-то мимо них.
– X –
Деян подумывал забрать мешок и уйти по-тихому, но Кариша - старшая и догадливая не по годам - выскочила навстречу и втянула его в дом.
В отличие от взрослых вопрос, как вдруг одноногий человек стал нормальным, ее не интересовал совершенно; оно и ясно, что чудом, чего тут спрашивать?
– зато живо интересовало, куда он собрался и когда вернется.
"Может, скоро, а, может, нет - как сложится", - туманно ответил Деян, не придумав ничего лучше, и тотчас о том пожалел. Вопросы посыпались градом: "Завтра вернешься? А послезавтра? А послепослезавтра?" - вынудив его, в конечном счете, сознаться в неутешительной правде.
– Нет, милая. И после-после-послезавтра - тоже вряд ли... Не знаю я, когда вернусь. Мне далеко нужно идти, очень далеко... как твоему папе.
– Папа туда ушел и не пришел больше. И ты больше не придешь, - с убийственной непосредственностью сделала вывод Кариша и ударилась в слезы. Младшая, возившаяся у печи, вряд ли многое поняла, но на всякий случай разревелась вместе с сестрой. Под укоризненным взглядом Эльмы Деян попытался их успокоить - безуспешно, конечно же. Малуха без церемоний ухватила младшую за шиворот и ушла в дальнюю комнату, зло зыркнув из-под бровей. Хотела увести и Каришу, но та вырвалась и стала вертеться вокруг Деяна, не даваясь в руки и чередуя умоляющее "не уходи-и-и-и" с ударами маленьких кулачков: в ней определенно было что-то и от Малухи, и от Эльмы, и от прабабки - которая не замедлила проснуться и внести гортанными криками свою лепту в общий переполох. Довершил картину чародей, явившийся-таки узнать, почему Деян возится так долго.
– Ты - плохой!
– изо всех сил напрягая глотку, заорала Кариша, увидев Голема.
– Злой и плохой!!!
– Э-э... Д-да: я тот еще гад.
– Чародей аж начал заикаться под ее напором.
– А что я на сей раз сделал?
– Отец у нее год как воевать ушел. Теперь я, по прихоти твоей, ухожу, - зло сказал Деян.
– И ты еще спрашиваешь, что сделал?
Шалфана Догжон избавила чародея от необходимости отвечать, запустив в него с печи тяжелой долбленой ложкой:.
– Сгинь, поганый, пшел! Неча тут шляться!
– Э-э...
– Голем, увернувшись, попятился к двери. Лицо его в это мгновение приобрело выражение испуганное и туповатое, как у Джибанда.
– Бабушка, прекрати!
– крикнула Эльма, но голос у старухи был громче.
– Сгинь, пшел, пшел!
Еще одна ложка ударилась о косяк.
– Джеб взял твой мешок; я подожду снаружи!
– выкрикнул Голем. Последние слова донеслись уже со двора: чародей выскочил из дому, не став дожидаться, что в него полетит еще.
Деян на миг почувствовал гордость за старуху.