Алракцитовое сердце. Том I
Шрифт:
Пока гроза колотила насухую, но скоро обещал начаться огромной силы ливень. Деян шел, и ему ясно представлялось, как по распахнутым глазам великана сбегает вода, как собирается в огромных ладонях; как заливается в приоткрытый в последней невысказанной просьбе – или в недосказанном оправдании? – чародейский рот.
Сырой тяжелый воздух не давал глубоко вздохнуть.
«Если повезет – он захлебнется раньше, чем очнется. Кому повезет – ему или мне? Куда я иду? – Деян распустил ворот. – Домой. Где меня никто не ждет».
«Но я не о том беспокоюсь, – одернул он себя. – Сперва нужно дойти…»
Побеспокоиться было о чем: как не сбиться с пути,
Что осталось за спиной, что ждало впереди? О чем ни подумай, все было не так, и от мешка ныло плечо, как его ни вешай.
«Что я скажу, когда вернусь? Герой, одолел колдуна: оставил подыхать под кустом, как паршивую собаку. А он, между прочим, спас нас… презираемых им «свободных людей» – спас, когда мы просили о помощи».
Деян еще раз поправил мешок. Снова встала перед глазами хижина и собачьи – или волчьи? – кости под елью. Привязь сгнила, но свобода псу уже давно была без надобности: год-два, может, больше – хижину забросили давно, раз мыши начисто объели кости.
Верст от нее до деревни насчитывалось меньше, чем от Орыжи до Волковки, но никто не пришел хоронить мертвых, никто не искал в ней спасения, когда случилась беда, и некому больше было рассказать, что за люди поселились когда-то уединенно в лесу, почему заросла к ним тропа. Их поглотило забвение: без долгих лет, безо всякого колдовства, безо всякой жалости к их надеждам и чаяниям.
«Что я могу сделать? Сгину в лесу, война выжжет Орыжь – и ничего не останется, кроме костей. – Деян вздрогнул, представив Эльму на месте сестрицы Шинкви: объеденное падальщиками лицо, черные панцири жуков-могильщиков в провалившихся глазницах. – Неужели так и должно быть? Нет! Но как еще? Да никак…»
Та же судьба ждала и чародея, и его создание: белые кости на зеленом мху. Если, конечно, у неправильного человека Джибанда были человеческие кости.
«Можно понять, почему Голем так стремился на встречу с прошлым… Все-таки он тоже человек, в чем-то мы похожи. Я и сам стремлюсь назад… Охочусь за химерой. – У Деяна вырвался злой смешок. – Мрак небесный! Он раздражал меня, пока жил, но в смерти не дает покоя! Это ли не колдовство? Терош сказал бы, что я сбился с пути, но я знаю путь: мне нужно назад… Нужно! Химера виляет хвостом, а хвост скалит змеиную пасть. Может химера вилять хвостом? Спросить бы, да не у кого».
Деян выругался, поняв, что уже некоторое время топчется на месте. От дыхания парило, но со лба градом катился пот. В безветренном грозовом воздухе было невыносимо жарко и душно.
«Почему я колеблюсь? – Деян толкнул сапогом изгрызенную белкой шишку. – Почему? Чего ради? У меня нет долга перед ним: помогая нам, он лишь исправлял то, что наворотил раньше. Когда я просил оставить меня в покое, он мне выбора не дал. И все-таки…Господь всемогущий, ну почему все так?! Это неправильно. Так не должно быть. Все это не должно сбыться. Не должно!»
Громыхнуло совсем рядом; дрогнула, казалось, сама земля.
Гром не принес с собой ни ветра, ни прохлады, и все же что-то раскололось, треснуло, сдвинулось. Словно скалу разрушило страшным ударом – и увлекаемый камнепадом валун вдруг оказался на вершине, замер на миг, чтобы мгновением позже покатиться вниз по другому склону, порождая новый обвал.– Мрак небесный, вот мало натворил в жизни глупостей, нужно еще одну добавить… Да зачем?! Не зачем, а дурак потому что… Мрак, мрак бы все это забрал! – бормотал Деян, пока ноги несли его назад к хижине. Химера перед внутренним взором сыто ухмылялась.
Глава восьмая. Хижина
– I –
Деян смотрел наружу через открытую дверь, но видел только стену воды и слышал один лишь ее рокот. На его памяти не случалось еще таких неистовых ливней. Крыша пока не текла, и стены держались, но чем дольше шел дождь, тем больше становилась опасность, что хижину подтопит.
Деян отмахнулся от дыма, поправил над огнем котелок с очищенными «ведьмиными камнями». Сырые поленья в очаге сильно дымили, однако других не было. Прошедший час казался нелепым предрассветным сном, цветным и путаным. Он в самом деле вернулся назад…
Пригодилось ржавое ружье: удалось вбить ствол в щель между дверью и косяком и вскрыть хижину. Внутри оказалось грязно, смрадно и тесно: лавки вдоль стен, курной очаг в полу, стол, какие-то сундуки, лари и ящики; он не разбирался – осматриваться было некогда. Втащить чародея оказалось несложно; иное дело – Джибанд, но тут сгодились остатки веревки: отвязав ее от ели и протянув у великана под мышками, Деяну с горем пополам удалось втянуть через узкую дверь и его. Деян сомневался, что великану может повредить гроза или хищники, но проверять не хотел. Под навесом, рядом с костями, уцелели какие-никакие дрова, а на старых грядках, кроме лука и пировника, нашлась еще репа и «ведьмины камешки» – мелкие, кривые, но пришедшиеся как нельзя более кстати. Ломти очищенных «камешков» кружились в кипящей воде: уже скоро они должны были развариться в горьковатую массу, противную на вкус, но питательную. Деян помнил, как старая Вильма выпаивала жидким пюре из них девчонку, заблудившуюся на десять дней в лесу, намерзшуюся и наголодавшуюся. И ему самому в детстве вдосталь этой жижи перепало – настолько, что ее запах до сих пор вызывал тошноту.
«Господи всемогущий, не дал ума, так подсоби терпением».
Деян зажал нос, помешивая палкой варево. Век бы не нюхал! Но девчонка тогда выжила, и он сам выжил; а никакого другого способа, каким можно было попытаться сохранить чародею жизнь, он все равно не знал. Повезло уже в том, что хоть такой припомнил, и что «камешки» на грядке оказались…
«Чушь! Кто тут везучий – я или он? – Деян скосил глаза на Голема. – Что бы я ни делал – он наверяка умрет к утру. И я ненамного дольше проживу, если буду вот так вот впустую тратить время».
Чародей лежал плашмя на лавке под парой одеял; дыхание его было слабым и неровным. Посеревшая кожа была на ощупь едва ли не так же холодна, как у Джибадна, потому Деян обернул нашедшимися в хижине тряпками несколько разогретых камней из очага и положил ему к ногам, животу и груди: так делала Вильма. Но не очень-то пока все это помогло.
«Эх, Вильма, Вильма! Проживи ты подольше, может, научила бы меня чему полезному, не вырос бы таким дураком. Не сидел бы теперь здесь безо всякой пользы».