Алкамен - театральный мальчик
Шрифт:
Килик получил выговор от верховного жреца, но никому слова не сказал. А вечером он отщелкал меня палкой по затылку.
Когда он пирует с друзьями, мы все нагружены работой. Готовим столы, тазы, пряники, подушки, венки, маковые булки, коврижки, лепешки, благовония, сладости и музыкальные инструменты, а потом прислуживаем за столом.
Как-то раз пирующий Лисия, перекупщик зерна, чье худое лицо всегда напряжено от злобы, а глаза словно ищут, кого бы избить, приказал девушке-флейтистке поправить на нем венок из роз. Девушка стала расправлять лепестки цветов, и в этот момент ее белые руки напомнили мне далекий сон: руки мамы, плетущие венки.
– Эй, мальчик!
– хрипло кричал мне Лисия.
– Подай новый кубок, мой укатился под стол.
Он уже не отличал белого от черного. Я подал ему медную чашу с уксусом, в который пирующие макали мясо. Лисия, зажмурив глаза, схватил и жадно выпил. О, если бы вы видели, что случилось! Он замяукал, как пантера, и подпрыгнул над столом; повалив высокие светильники, он стал кататься по ложам. Одежда его затлелась, и все кинулись гасить.
Никто не заметил, что именно я подал ему уксус, но на всякий случай я исчез. А наутро Килик отстегал меня плетью.
Так мы с ним, с Киликом, и живем: проказы за тумаки, тумаки за проказы.
МНЕСИЛОХ-ПРИХЛЕБАТЕЛЬ
Весной во время пахоты бог Дионис покидает храм и идет в поля, согретые ласковым солнцем. Идет он, конечно, не собственными ногами, а в образе статуи движется на носилках, на плечах рабов. Впереди идут музыканты: ударяют в бубны, играют на флейтах, некоторые звенят струнами цитр. Жрицы, изображающие вакханок, кружатся на ходу, черпают из горшков лепестки роз, осыпают ими встречных. Ведут ручную пантеру, по кличке Милашка, шествуют жрецы, а за жрецами уж идем мы - мальчики. Страдая от жары, мы тащим священные принадлежности: кубки для возлияний, серебряные чаши, кадила, курильницы. Килик в пышных одеждах семенит на кривых ножках, следит за всем недремлющим оком.
На мою долю досталась тяжеленная амфора. Я нес ее на плече, потом на спине, тащил в охапке - весь измаялся. Дай-ка, думаю, погляжу, что внутри. Открыл незаметно, а там шарики пахучего снадобья - ладана; эти шарики кидают на уголья жертвенника, чтобы дым становился благоуханным. Я стал потихоньку выкидывать эти шарики в пыль дороги, и амфора становилась все легче и легче. Внезапно Килик заметил мою хитрость, выхватил амфору, хотел надавать мне затрещин, но я ловко защищался ладонями. За нами шли толпы верующих. Килику не хотелось затевать скандал на людях, и он только прошипел:
– Погоди-ка ты у меня!.. А ну, выйди из шествия!
И я пошел по обочине дороги, в тени каштанов, по прохладе. Как будто бог Дионис сам по себе, а я - сам по себе.
Шествие вышло из Афин через двубашенные ворота и повернуло в город Ахарны. Ахарняне - народ суровый, кряжистый, недаром зовут их "вояки марафонские" за то, что в битве при Марафоне они одни не дрогнули, не побежали под натиском персов. Ахарняне плетут корзины, жгут уголь, сеют хлеб. Хороши у них виноградники - виноград крупный, как янтарные слезы, или удлиненный, как пальчики богини!
Мы проходили через предместье Колон, мимо дома богача Ксантиппа. Музыканты перестали играть, жрецы повернули головы, с любопытством прислушиваясь. Из дома Ксантйппа слышались
крики, ругань. Там здоровенные рабы волокли на улицу однорукого старика в нарядном хитоне голубого, модного, цвета.– Берегись каждого, кому ты сделал добро!
– кричал старик.
– Вот посмотрите-ка, люди, как меня Ксантипп на улицу выгоняет! Ксантипп, которому я - благодетель!
Тут из окошка верхнего этажа высунулся сам Ксантипп, худой, черномазый, со всклокоченной бороденкой, и закричал, сверкая белками глаз:
– Ишь какой благодетель! Есть да пить на мой счет - вот благодетель! Хитон ему новый подарил, люди добрые, так он хозяина злым словом поносит!
– Кончил бить в барабан и палочки забросил!
– жаловался старик.
– Не нужен ему теперь веселый Мнесилох, на улицу выкидывает!
Ба! Да ведь это тот самый старик комедиант, который вырвал меня однажды из рук разъяренного Килика.
– Эй, рабы!
– неистовствовал в верхнем этаже Ксантипп.
– Хватайте этого шута, раз, два, три!
Рабы выбросили Мнесилоха в канаву, и он остался там лежать, умоляя помочь подняться на ноги. Люди, посмеиваясь, проходили мимо: Мнесилох был известный проказник - всем казалось, что он и на этот раз играет очередную шутку.
– Кошка разбила горшок, и наказали собаку!
– стонал Мнесилох. Доблестные граждане, помогите инвалиду, который сражался за вас при Марафоне.
Я подал ему руку. Мнесилох уцепился, выбрался наверх.
– Тебе помочь?
– спросил я.
– Тебя больно побили?
– Ха!
– засмеялся Мнесилох.
– Боги осла знали: не дали ему рогов, так он больно не забодает!
Подбежал один из рабов Ксантиппа, вручил сверток - там была старая одежда Мнесилоха.
– Он думает, что я сниму дареный плащ, надену лохмотья!
– воскликнул старик.
– Э, не таков Мнесилох: что ему в руку попало, то и приклеилось.
– Проваливай! Проваливай!
– закричал из окна Ксантипп.
– Эй, рабы, выпустите на него собаку! Услышав про собаку, я предложил:
– Давай я тебя отведу. Где ты живешь?
– Где я живу?
– усмехнулся старик, стряхивая пыль с нового хитона. Крыша мне - небо, звезды в ней - дырки, вместо дождя серебро в них льется. Серебра так много, что и кушать не на что.
Пока я поддерживал старика под локоть, выводя на ровную дорогу, он всматривался в мое лицо.
– Эге-ге!
– вскричал он.
– Это ты, маленький раб Диониса? Ну как, твой Килик больше не устраивает тебе купанья в храмовом водоеме?
Мне было неловко вспоминать о том случае, и я промолчал. Мнесилох ковылял, вздыхая, громко жалуясь богам. Так дошли мы до поворота дороги. Хвост шествия в честь Диониса уже скрылся за пальмовой рощей.
– За что тебя Ксантипп?
– осведомился я. Мне было нестерпимо жаль бездомного старика: ведь все над ним только потешались.
– А я его обличаю, малыш, - ответил Мнесилох.
– Богат он - я напоминаю, что монеты пахнут слезами. Счастлив - рассказываю об Эдипе, который все растерял - царство и детей, блуждал слепым нищим. Буйствует кротостью укоряю. Только этого героя не проймешь - неукротим, считает себя вторым Гераклом.
– Почему?
– А вот подрастешь, узнаешь, как честолюбие иногда правит человеком, заставляет всем жертвовать - и собой, и близкими...
– Мнесилох вздохнул и погладил меня по голове.
– А ты беги, беги, догоняй свое шествие, попадет ведь тебе от Килика. Я отсюда и сам дойду.