Чтение онлайн

— Я все понимаю, но дело в том, что я не только офицер, но и крупный землевладелец. Если я ради сохранения жизней, ни в чем не повинных людей, сдам гарнизон, то сохранятся за мной мои земли? Или их конфискуют в пользу Империи? И что будет с моими солдатами?

— Все зависит от того, как именно буден сдан гарнизон.

— Что вы имеете в виду?

— Я уполномочен предложить вам привести гарнизон к присяге Александру III. Если вы это сделаете, то личный состав будет направлен в Россию для дальнейшего прохождения службы. За исключением тех, кто пожелает уволиться из вооруженных сил России и остаться на острове в качестве поселенца.

— Это очень заманчивое предложение, но ведь вы вполне можете взять все силой, и мы не сможем вам противиться.

Зачем вам это?

— Основной задачей является минимизация военных издержек. Несмотря на абсолютное военное преимущество, нам придется потратить довольно значительное количество боеприпасов и понести некоторые потери. Наш Император ценит людей, верных его престолу и не рискует их жизнями зазря. Кроме того, не все и не всегда нужно решать силой. Можно изыскивать и иные способы.

— Я могу подумать? — Недоверчиво спросил Франсуа?

— Конечно. Можете вернуться и все обсудить со своими людьми. Сейчас эскадра уйдет, а через три дня мы вернемся с новым гарнизоном. Вы меня хорошо поняли? — Вопросительно поднял бровь капитан первого ранга.

— Безусловно.

…

Спустя три месяца в главной имперской газете "Московская Правда" вышла большая статья о том, как Новая Каледония, не оказывая сопротивления, перешла на сторону русских и добровольно практически всем населением острова присягнула Александру III, выйдя из-под угнетения "Парижского узурпатора". Скандал получился знатный, особенно после того, как бывший капитан французской армии Франсуа Депардье продал свои земли в Новой Каледонии в пользу Империи и, получив баронское достоинство, переехал в город Саранск, где занялся созданием частного коммерческого сельскохозяйственного предприятия, специализирующегося на прудовом рыбоводстве. Благо, что полученных денег хватило для долгосрочной аренды весьма приличных земельных угодий. В конце концов "деньги не пахнут", а героически гибнуть за самовлюбленного правителя, стремящегося утащить с собой на дно как можно больше людей, у Франсуа не было ни малейшего желания.

Хельмут фон Мольтке стоял на небольшом наблюдательном пункте и недовольно морщился от запаха гари и трупного разложения, что доносился до него легким ветерком. Эта тошнотворная свежесть приходила от бульвара, что лежал в трех милях от фельдмаршала. Вроде бы обычная улица, проход по которой был закрыт довольно массивным завалом из камней. На первый взгляд ничего необычного. Однако фланкирующие огневые точки французов, укрытые в зданиях, превращали этот бульвар в заваленную трупами аллею смерти.

Хельмут смотрел на эту картину локального апокалипсиса и с трудом сдерживал злобу. Да и что говорить — натуральную ярость! Ведь уже вторую неделю шел штурм, а толку не было практически никакого. Все подходы к Парижу завалены трупами. А продвижение ограничилось глубиной в один-три квартала, да и то, только потому, что занятые территории города не вписывались в концепцию обороны и никем не защищались.

Укрепленные фланкирующие огневые точки оказались решением совершенно неприступным для военной машины европейских стран образца 1871 года. Ведь их располагали за серьезными фронтальными укрытиями, а потому пулеметчики и артиллеристы оказывались фактически неуязвимыми для легких полевых орудий Пруссии, Италии и прочих участников антифранцузской коалиции. Чугунные гранаты, начиненные черным порохом, действовали чрезвычайно слабо.

В связи со столь печальной обстановкой на передовой положение в рядах осаждающих армий стремительно ухудшалось: падала дисциплина, усиливалась дезертирство, становились чаще случаи неподчинения командирам. То есть, моральное разложение шло ударными темпами. В памяти фон Мольтке особенно отпечатался эпизод, когда пришлось расстрелять целую роту пехотинцев, поднявших бунт и заколовших штыками своих офицеров.

Ситуация с каждым днем становилась все хуже и хуже, а успех становился все более призрачным, настолько, что…. Но из угрюмых мыслей его вырвал

знакомый голос адъютанта, о чем-то там рапортовавший. Не разобрав сразу фразу, фельдмаршал обернулся и переспросил:

— Герхард, что случилось?

— Срочная депеша, — вытянулся по струнке адъютант и протянул конверт.

— Что там? Не в курсе?

— Приглашение на вечерний чай в ставку британского командования.

— Что, эти островные сидельцы придумали новый способ штурмовать укрепленный город?

— Не могу знать.

— Конечно, Герхард, не можете, — слегка покачал головой Хельмут. — Вы свободны.

…

— Итак, господа, — сэр Эдуард Дерби в форме пехотного офицера британской армии смотрелся весьма не дурно. — За девять дней боев мы понесли чудовищные потери. Только двести семь тысяч убитыми! Но никаких серьезных успехов, угрожающих Парижу падением, добиться не смогли. У кого какие предложения?

— Сэр, — встал офицер в бельгийской форме, — мы можем прекратить попытки штурма. И взять город осадой. Для этого у нас есть все возможности. Да и очаги французского сопротивления, в западных и северных регионах требуют внимания. Под Пуатье стоит свыше сорока тысяч французов, причем не абы каких, а обстрелянных и прошедших через несколько сражений. Я считаю, что они представляют большую угрозу для нашей военной кампании, нежели окопавшаяся группировка войск в Париже. По крайней мере, у войск под Пуатье есть свобода маневра. Например, они могут выйти к нам на коммуникации и серьезно усложнить снабжение союзной армии. Поэтому я считаю, что нет нужды в штурме.

— Ваши слова очень разумны. — Подал голос Хельмут фон Мольтке. — Однако я считаю, в нашем случае такой подход неуместен. Дело в том, что стоимость этой войны очень высока. Боевые действия с остатками полевой французской армии могут тянуться месяцами. Да и осада Парижа потребует содержания весьма солидных сил, многократно превышающего численность городского гарнизона. Боюсь, что если мы поступим по предложенному сценарию, то будем вынуждены воевать еще год, а то и более того. Вы готовы к этому? Даже Бельгия, выставившая всего один пехотный корпус, и то, боюсь, столь затяжной военной кампании будет не рада. Или я не прав? — Мольтке вопросительно посмотрел на предыдущего оратора и замолчал.

— Да, вы правы. Затяжная война — не то, на что рассчитывает Бельгия. — Грустно ответил бельгиец. — Вы уверены в своем прогнозе?

— Абсолютно. По данным нашей разведки из Парижа выслали большую часть населения, одновременно с этим, завезя очень солидные запасы продовольствия. При экономном использовании известных нам запасов, парижский гарнизон легко сможет продержаться до года. А ведь мы могли узнать не все. А сил для полноценной осады с одной стороны и военных операций против остатков полевых армий нам просто не хватит. Ведь чем дольше мы находимся в этой стране, тем выше угроза восстания, предотвращение которого также будет оттягивать на себя определенные силы. — Хельмут замолчал, и потянулись долгие секунды молчания, который посмел нарушить лишь Альберт Ротшильд.

— Господа, а почему бы нам не пригласить Александра? Ведь, следуя логике записки, что распространил среди союзников уважаемый фон Мольтке, основной причиной топтания на месте является банальное отсутствие серьезной осадной артиллерии. А у русских она есть. Это решит все наши проблемы одним махом. — Альберт не спеша оглядел присутствующих, но никто так и не решился его поддержать.

— Мы все очень уважаем вас и вашу фамилию, — решил высказаться Чилдерс, — но русских мы пригласить никак не можем. И вы отлично понимаете, почему. — Эдуард выразительно посмотрел на Альберта, но встретив лишь невыразительный, спокойный взгляд продолжил. — Если мы пригласим русским, то покажем полную несостоятельность европейского оружия. Будто бы мы, без этих варваров, даже осажденную столицу взять не в состоянии. Вы хотите, чтобы на вас и вашу страну пало столь позорное клеймо?