Аидовы тени
Шрифт:
Он требовал невозможного. Люди больше года лишь тем и жили, что готовили пуск, сутками не выходили из лабораторий, вытягивая программу к сроку, а когда, наконец, наступил этот день, - попробуй, удержи их дома. В жилой зоне городка остались только дети и кто с детьми. Весь островной люд с утра стянулся к институтским корпусам и толпился как раз у здания биокомплекса. Даже собаки и те, почуяв значимость минуты, сбежались на людской сход и живописной стаей расположились поодаль на возвышении.
– Что ж это у вас здесь происходит?
– возмутился Остроги и, завидев толпу из окна директорского
– Подойди-ка сюда, Аркаша, - позвал он помощника.
– Посмотри на эту фиесту.
Манекеном сидевший у стены человечек проворно скользнул к окну, грозя продавить стекло безразмерным носом. Оценив зрелище, молча вернулся на свое место. У его ног лежал никелированный ящик, с которым он ни на минуту не расставался. Не разрешил даже помочь, когда высаживались из вертолета.
Уже битый час они вчетвером обговаривали процедуру приема-сдачи вот этого самого ящика. Академика больше всего занимала протокольная часть. Писанина предстояла большая. Актировался каждый шаг. Они, едва пожав друг другу руки, уже дважды расписывались в журнале; груз доставлен, груз выгружен. И каждый раз с перечислением присутствующих - кто был, в каком качестве...
– Этих тоже потащим в акт?
– Острогин все еще рассматривал людское сборище.
– Митинг устроили! Я же просил...
– Их можно понять, - набираясь терпения, сказал Владимиров.
– Мы сейчас выйдем, поблагодарим. Они заслужили доброго слова.
Приезжие переглянулись.
– Как скажете, вы здесь хозяин, - нехотя согласился Острогин и понес свое могучее тело к двери.
На людях он преобразился. Приветливо кивал головой, широко улыбался, кого-то дружески похлопал по плечу. И говорил он хорошо, с подъемом. Назвал собравшихся рыцарями научного прогресса, отвесил благодарственный поклон от имени и по поручению и от себя лично. Ему с энтузиазмом аплодировали. "Артист, ну, артист!" - с удивлением наблюдал за метаморфозой Семен.
Лишь однажды стушевался академик - когда его спросили, кого он привез. Тишина навалилась такая, что слышно было, как гость засопел от внутренней натуги.
– Вы же не поверите, если скажу, что не знаю.
– Окружение настороженным молчанием удостоверило: не поверим.
– Но я, прошу прощения, действительно не знаю.
После столь обезоруживающего признания он обратился к Владимирову, призвав его в сообщники.
– Давайте, Михаил Матвеевич, объясним все как есть. Зачем скрывать? Люди должны знать правду.
Директор дернулся от неожиданности: о чем это он, о какой правде? У них и разговора не было о каких-то секретах.
Не вдаваясь в подробности, Острогин поведал похожую на байку историю, в которую ни за что бы не поверили, расскажи ее кто другой. С его слов входило, что изготовлены не одна, а сразу двенадцать "заквасок" (он почему-то облюбовал это словечко). Причем от останков разных людей. Готовые уже субстанты упрятали в одинаковые капсулы, перемешали их, наугад пронумеровали и предоставили выбирать рулетке. Вышел девятый номер.
– Она здесь, эта капсула!
– С помощью носатого Аркаши он приподнял для обозрения отливающий холодным блеском ящик.
– И никто, поверьте,
Откровенность и пафос произвели на слушателей впечатление, однако не на столько, чтобы у них пропала охота спрашивать. Обжав со всех сторон академика, они дружно выдавливали из него крохи признания. Немного перестарались - с именитого живота полетели пиджачные пуговицы. Забеспокоившись, Владимиров не без труда отбил у толпы гостя, который так и не сказал, кто те двенадцать избранных, чью судьбу решала рулетка.
7
Отношения между ними портились. Острогин скрупулезно сверял каждую запись, просил уточнить или дополнить, если могли возникнуть разночтения; поминутно справлялся с инструкцией, вычитывая вслух целые параграфы. И чем больше он привередничал, тем нервознее становился Владимиров. Бумаги отвлекали его, мешали следить, кто что делает, куда пошел.
Еще на входе в биокомплекс он предупредил, чтобы никто не отделялся, ни к чему не притрагивался. И когда тянувшийся в хвосте бессловесный Аркаша ткнулся было не в ту дверь, он бесцеремонно оттащил его за рукав и уже не спускал с него глаз. Нос у острогинского помощника был не только большой, но и любопытный.
Ящик вскрывали в центральной лаборатории.
Зачитав соответствующий пункт инструкции, Острогин передал Владимирову запечатанный конверт, настоял, чтобы тот, прежде чем нарушить печать, убедился в ее целостности. В конверте был листок с кодом к цифровому замку. С этой минуты уже только Владимиров мог распоряжаться ящиком.
Медленно, словно имел дело с взрывателем, он набрал пятизначное число. Послышался легкий щелчок, и крышка автоматически откинулась. Переведя дыхание, Владимиров с еще большей предосторожностью стал снимать разномастные прокладки - одну, другую, третью. Наконец обнажилась лежащая в гнезде дымчатая продолговатая капсула.
Семен про себя отметил, что гости не проявили к ней особого интереса насмотрелись, должно быть, перед отправкой. Но вот директор его удивил. Тот тоже лишь мельком взглянул на капсулу, как на нечто малозначительное, примелькавшееся, и отошел от ящика.
– Ну что, будем закругляться?
– Он подсел к столу, придвинул протокольный журнал.
Острогин не ожидал такой реакции.
– Надеюсь, вы не оставите ее там?
– спросил топом инспектора.
– Нет, конечно. Семен Петрович, упрячьте, пожалуйста, - попросил директор, не отрываясь от записей.
Ничего не понимая, Семен извлек капсулу из ящика, понес к гермошкафу, где ей надлежало храниться до пуска установки. Ему бросился помогать Аркаша, но Владимиров остановил.
– Не утруждайтесь, он сам управится.
У Попцова складывалось впечатление, что с его участием идет какая-то подспудная замысловатая игра, правила которой он не знал и тем более не мог оценить, кто выигрывает, а кто в проигрыше. Поначалу вроде бы директор чувствовал себя припертым к стене, теперь, похоже, гости, в чем-то промахнувшись, пытаются спасти положение. Во всяком случае, инициатива явно перешла к Владимирову, и он не собирается ее упускать.