Ах, война, что ты сделала...
Шрифт:
— Олег, что случилось?
Соболев повернулся ко мне. В его глазах была неописуемая тоска и ненависть.
— Олега Чегурова убили, сволочи, смотрите! — Он раскрыл кулак и показал мне что-то розовое, лежащее на его ладони.
— Это его мозги. Все, что осталось от головы. Эх, Олежка!
Соболев плакал. Всхлипнул и я. Не верилось! Всякое мы видали, но чтобы такое? Не пойди Чегуров в этот рейд, возможно, что сейчас он был бы уже дома или где-то на подлете к Ташкенту! Но он оказался здесь. Говорили ему друзья: «Береженого бог бережет!» А он не поверил! Кого винить теперь в этом? Такая вот трагедия!
Когда душманы начали обстрел роты, Олег Чегуров вел огонь из автомата. Закончились патроны. Он крикнул солдатам, чтобы подали ему заряженный магазин,
Мозги, которые держал Олег Соболев, нашли прилипшими к внутренней броне БТРа, а в его палатке стоял чемодан с подарками для детей и жены. Его очень ждали дома, но на свой самолет он опоздал… Такой человек, как Олег, не мог лечь на «сохранение»!
Служил у нас в батальоне замполитом роты лейтенант Янов. Иногда я сожалел, что он пришел на смену Владимиру Пученкову. Однажды в часть приехала делегация крестьян и заявила, что в одном из кишлаков советские обворовали дукан, вынеся из него магнитофон, керосиновые лампы, радиоприемник, леденцы и многое другое. Начальник политотдела вызвал меня и показал на клочок бумаги с написанным афганцами номером БТРа роты лейтенанта Янова. Дождавшись прихода роты с задания и изъяв награбленное, я попытался объяснить Янову, что он совершил недостойный офицера, тем более политработника, поступок. Но лейтенант, что называется, встал в позу. Он начал обвинять командование батальона в том, что это мы не обеспечили личный состав электроосвещением, не создали ему хороших бытовых условий, а поэтому он поступил так, чтобы таким образом восполнить недостающие для жизни и быта предметы и вещи. Своим недовольством и высказываниями он подвел меня к мысли, что поступил правильно, разрешив солдатам взять то, что они хотели, и ничего плохого в этом нет. Мы вели борьбу с подобными фактами, а здесь политработник фактически явился организатором вооруженного массового грабежа.
На следующий день на партийной комиссии при политотделе бригады я заслушивался по данному факту. Никакие доводы, что этот лейтенант прибыл служить недавно, что конфликт исчерпан с жителями кишлака и им все возвращено, не действовали. Я выслушал много нехороших слов в свой адрес, в результате мне была объявлена «постановка на вид». Взбешенный действием лейтенанта, я назначил по данному факту в батальоне партийное расследование, но вскоре был снова вызван к начальнику политотдела.
— Ты что это там надумал, офицера наказать? — спросил он меня. — Директиву министра обороны и начальника Главного политического управления СА и ВМФ о работе с молодыми офицерами знаешь? Расскажи, что в ней говорится.
Я рассказал.
— Если бы ты ее хорошо знал, ты бы не подменял кропотливую индивидуальную работу с офицерами шашкомаханьем.
— Я с этим лейтенантом работаю уже достаточно, тем более он не просто офицер, а политработник. Он очень хорошо знает, что подобное запрещено, и мало того, этот нехороший факт случился с его разрешения и при его непосредственном участии. Это не тот случай, чтобы с него снимать вину за содеянное. Пусть тоже отвечает, как коммунист, ведь я тоже ответил за него? Я на этом настаиваю.
— Ну, ладно, иди. Я тебя предупредил. Накажешь Янова, я тебя еще больше накажу.
Посоветовавшись с офицерами батальона, секретарем партийного бюро, мы решили все-таки случившемуся факту дать соответствующую партийную оценку, и я, вызвав этого горе-политработника к себе, поставил его об этом в известность. Утром мне сказали, что Янов звонил в Кабул начальнику отдела кадров политотдела армии, после чего сразу же лег в медицинскую роту по подозрению на гепатит. Никакого гепатита у него не было. Просто начальник отдела кадров был другом его отца, а отец у лейтенанта — начальник курсов усовершенствования политического состава при одном из высших военно-политических училищ страны. На этих курсах проходили подготовку секретари обкомов, горкомов, райкомов КПСС страны и другая партийная и советская номенклатура. Придумав себе заболевание, при поддержке начальника политотдела и протеже из
Кабула, Янов ушел от партийной и дисциплинарной ответственности за совершенное. Он был направлен в ташкентский госпиталь и больше в часть не вернулся. Видимо, папа нашел своему чаду «теплое» место в Союзе.Когда мы вошли в Афганистан, то, помимо множества повседневных бытовых и прочих проблем, столкнулись еще с одной — отсутствием женщин. Без ласки, нежности, семейного уюта было очень тяжело. В рейдах видели афганок, но они при нашем появлении спешили быстрее спрятаться в каком-нибудь переулке или дворе. Их лица всегда были закрыты паранджой, и что под ней — для нас всегда было загадкой. Кроме того, соответствующие распоряжения, приказы запрещали нам вступать даже в разговор с ними. Своих женщин не было, кино, телевизоров — тоже. Наши дорогие жены, невесты, подружки приходили к нам только во снах. Все это было вопреки законам жизни и природы: обречь себя и своих любимых на долгое противоестественное, неполноценное существование. Не все смогли выдержать такое тяжелое испытание.
Рушились семьи. Надвигалась страшная беда, о которой никто не думал в высших эшелонах власти.
Оставшись с детьми без мужей, зачастую в отдаленных военных гарнизонах, многие женщины попали в прямую зависимость от определенных должностных лиц. Отношение к «афганкам» было различное и зависело от порядочности командования части и сослуживцев мужей. Где-то им старались помочь бескорыстно, где-то сразу забыли приказы и директивы министра обороны СССР и начальника Главного политического управления СА и ВМФ. Без работы, денег, продуктов, места в детском саду для ребенка, квартира требует ремонта… Серость и безысходность. Но тут появляется «добродетель», которому по службе и совести положено заботиться о семье воюющего в Афганистане. И он предлагает уставшей от проблем женщине свою заботу, но по принципу: «Ты — мне, я — тебе!» А что могла дать уставшая от одиночества и загнанная в тупик молодая женщина, кроме себя? Жизнь многих ставила на колени и клала на спину.
Через месяца два пребывания в Афганистане в нашей части появилась первая девушка. Она прибыла с майором — комендантом гарнизона и прапорщиком, его помощником. К всеобщему удивлению военнослужащих части, они все трое жили в одной маленькой палатке, стоящей в стороне от общего ряда полковых. Из нее почти каждую ночь слышался пьяный кураж, смех, крик и песни. На служебные совещания, проводимые командиром полка, тот майор приходил крайне редко, а если и присутствовал, то сидел молча, не вникая в происходящее.
Однажды, будучи дежурным по части, я получил задание от командира части: разыскать и вызвать коменданта к нему. Зайдя в их палатку, увидел спящего на раскладушке пьяного прапорщика, свободную койку, разбросанную одежду, в том числе женское нижнее белье. Пока возвращался в палатку дежурного, думал: «Почему же у них на троих всего два спальных места? Почему все трое в одной палатке? Ведь можно было поставить рядом для девушки, каким-то образом отгородить ее ширмой, хотя бы для внешнего приличия, на такой случай, как сейчас. И вообще, как могла, появиться она в воинской части, где для мужчин-то нет элементарных условий для жизни? Кем она служит: секретарем, делопроизводителем или „грелкой во весь рост“? Непонятно».
Иногда майор со своими подчиненными проходил мимо нас. Мы с любопытством и жадным желанием рассматривали девушку: худая, неопрятно одетая, не очень-то и симпатичная.
Как-то при виде их один из офицеров мечтательно произнес:
— Какой бы она ни была, но она — женщина. А некрасивых женщин не бывает, особенно когда достаточно водки, и я бы с огромной радостью сейчас согласился побыть с ней наедине.
Скоро о ней уже в открытую говорили и другие военнослужащие.
Да, в Союзе она явно не пользовалась успехом, а здесь для всех нас стала самой красивой и желанной, потому что была единственной. Потому что все мы устали от одиночества, скотских бытовых условий и многого чего другого. Хоть куклу резиновую покупай. Говорят, такие уже кое-где есть.