Чтение онлайн

Возможно, реакцией на уход жития из церковной службы является широкое распространение акафистов. Житие, как уже не раз говорилось, по своему происхождению литургично [90] . Своим назидательным, дидактическим характером оно гармонично вплеталось в общий строй богослужения, наряду с песнопениями, чтениями из Ветхого и Нового Завета являясь замечательным источником богопознания и углубления в истины православного богословия. Когда из службы ушло житие, появились попытки «вместить» его в разные богослужебные тексты – в тропарь [91] или в акафист. Последний большей частью и представляет собой пересказ жития, являясь, таким образом, своеобразным псевдожитием. Так, когда из молитвенной жизни Церкви исключается житие, его место заполняет некое его подобие. Подтверждает это предположение современный обычай вставлять акафист в праздничную утреню перед полиелеем, заменяя им кафисмы, между которыми по Уставу положены назидательные чтения, в том числе и жития святых [92] .

На форму и содержание жития не могло не оказать влияния малое число канонизаций с XVIII века до революции и фактически полное их отсутствие в советское время, до тысячелетия Крещения Руси. Поэтому жития, написанные в XX в., характеризуются значительной неоднородностью. Возможные принципы правильного составления житий современных подвижников сейчас еще только начинают осознаваться [93] . Среди авторов житий нет единства в понимании своих целей и задач, в выборе литературных средств.

Тем не менее, просматриваются некоторые общие тенденции, свойственные большинству современных агиографических произведений. В первую очередь – это тенденция к беллетризации жития, стремление сделать жанр более художественным, тем самым облегчив его восприятие для читателя. Авторы, сохраняя точность в передаче исторических событий, описывают их в достаточно яркой, иногда чисто художественной манере [94] . Живость литературных образов, динамика развития событий создают значительный контраст с историческим житием XIX в. В то же время эти особенности в некоторой степени сближают современное житие с образцами древнерусской литературы. Но разница между древнерусским и современным подходом к написанию жития, конечно, есть. Древнерусский книжник руководствовался нормами житийного канона, а современный писатель – своим пониманием литературных задач этого жанра и, во многом, нормами современной светской литературы. В то же время многие агиографы отказываются от собственного комментария к излагаемым фактам, от явно выраженного авторского отношения к происходящему, стремятся донести до читателя голос самого подвижника, не внося в его звучание своих собственных комментариев.

Несмотря на то, что в последние десятилетия наблюдается активизация агиографического творчества, возвращения этого жанра к его древнерусским истокам не происходит, и многочисленные новые жития отходят от канона все дальше и дальше.

Сравнение житий нового времени с житийным каноном, а также исследование агиографии XIX–XX вв. позволяют выявить такую тенденцию ее развития, как размывание форм и границ жанра. С выпадением жития из богослужения Православной Церкви оно стало во многом подчиняться общим закономерностям литературного процесса. При этом крайне существенно, что вся литература нового времени развивается в направлении все большей секуляризации, что, таким образом, определяет и возрастающую секуляризацию агиографии.

Исследователи считают, что традиционное нравственно-назидательное понимание агиографического произведения сейчас отходит на второй план. Это приводит к значительному усилению психологизма в житии. В нем теперь изображается не столько идеальный облик святого, сколько просто конкретная личность, обычный человек, стремящийся ко спасению и достигающий его тяжелым путем искушений и ошибок. Житие становится более драматичным, полным сложных коллизий, лишенным абсолютной однозначности, как и сама современная жизнь [95] .

В наше время одной из задач агиографии является приобретение (или восстановление) умения отбирать и оценивать факты из жизни канонизированного святого с точки зрения их духовно-нравственной назидательности, а не через призму политических событий или под влиянием многообразных рассказов, бытующих в народе.

Например, в агиографии последних лет присутствует весьма неудачно составленное житие блж. Матроны [96] . В это житие авторы включили все известные им рассказы о святой, не принимая во внимание необходимость серьезной проверки имеющегося материала. До революции достоверность чуда тщательно проверялась специальной комиссией, и только после этого его заносили в книгу чудес святого, а потом включали в житие. Через цензуру проходили и тексты самих житий. Сейчас таких проверок не проводят, и в агиографические сочинения попадают сведения, вносящие соблазн в среду верующих, искажающие учение Церкви, бросающие тень на память подвижника. Например, в упомянутой книге о блж. Матроне нет ни одной цитаты из Евангелия, почти не упоминается имя Господа Иисуса Христа, и все надежды на спасение связываются только с блаженной старицей. В ее уста вкладываются такие слова: «Умру, ходите ко мне на могилку, я всегда там буду, не ищите никого другого. Не ищите никого, иначе обманетесь» [97] , «Цепляйтесь все-все за мою пяточку, и спасетесь, и не отрывайтесь от меня, держитесь крепче» [98] . В этом житии старица предстает

уверенной в исключительности своих заслуг перед Богом, уверенной в своем спасении, что полностью противоречит основному закону правильной духовной жизни – смирению [99] : «И вот вижу сон: стою и смотрю, как Матушка облачается в мундир генеральский царских времен с аксельбантами, лентой полосатой через плечо и прикрепляет на груди множество значков, а я спрашиваю: Матушка, что это такое? Она отвечает: Это регалии мои заслуги перед Богом. Я спрашиваю: А куда же Вы так одеваетесь? А она недовольно: Куда-куда, к Самому Богу Саваофу на поклон» [100] . Есть в этой книге немалое число и других эпизодов, вызывающих справедливую критику со стороны богословски грамотных православных читателей. Так пренебрежение канонами, по точному выражению современного исследователя, может привести к тому, что у автора «получится рассказ, повесть, биография или даже сказка, но не будет… жития», подобно тому, как при нарушении иконописного канона «будет портрет или картина, но не будет иконы» [101] .

В связи с этим и другими подобными фактами, связанными с житийной литературой, нельзя не вспомнить слова диак. Андрея Кураева: «То, что составители житий не столь духовно чисты и мудры, как те, о ком они повествуют, не так уж необычно. Жития святых редко пишутся святыми же (и даже Епифаний Премудрый, написавший “Житие преподобного Сергия”, совсем не Сергий Радонежский). Чаще именно несвятые люди рассказывают о своих впечатлениях от встреч со святыми людьми. И в этих рассказах могут быть неточности, ошибки, и “приписки”, и собственные толкования. Почему и предписывалось “Духовным Регламентом” “смотреть истории Святых, не суть ли некия от них ложно вымышленныя, сказующия чего не было, или и христианскому православному учению противныя или бездельныя и смеху достойныя повести. И таковыя повести обличить и запрещению предать с объявлением лжи, во оных обретаемой”» [102] .

В истории Церкви есть примеры борьбы с такого рода нарушениями, с попытками внести в описание подвига святого свое мудрование, создать отталкивающий, неправославный образ. Так, Церковь с древности почитала св. равноапостольную первомученицу Феклу, которая, по преданию, была ученицей св. апостола Павла. Во II веке появился апокриф «Деяния Павла и Феклы», в котором содержались мысли, абсолютно несовместимые с учением Церкви, противоречащие православному пониманию пути ко спасению. Но это не привело к умалению почитания святой. Защищая ее память, Церковь отвергла неприемлемые идеи апокрифа и составила каноническое житие первомученицы.

Итак, мы видим, что неограниченная свобода творчества в агиографии достаточно опасна, поэтому житийный канон возник в Церкви не случайно. И именно он, как и канон иконографический, призван отсеять то, что противоречит церковному Преданию, что не является действительно назидательным и не способствует духовному совершенствованию человека [103] .

Первый лик святых, о котором мы будем говорить, – это апостолы («посланники»). Почему рассуждения о различных путях к святости начинаются с анализа именно апостольского подвига? Как известно, посланническое служение вручено Богом всей полноте Церкви. Церковь призвана быть «закваской» этого мира, ее задача – привести к Богу творение, некогда отпадшее от Него. И в апостольском служении как бы сосредоточиваются все дары, которыми Бог наделил Церковь для выполнения этой задачи. В этом смысле служение апостолов уникально, и именно поэтому они являются основанием Церкви и родоначальниками церковной святости. Последнее особенно важно для агиологии, поскольку апостолы являются начатком спасенного человечества, и в их служении находятся истоки многообразных путей к святости.

В каждом лике святых, в каждом виде подвига церковным сознанием выделяется ряд характерных черт, совокупность которых дает нам представление о том или ином пути к святости. При анализе подвигов святых мы, безусловно, в первую очередь будем обращаться к Священному Писанию и его святоотеческим толкованиям. Кроме того, типичные черты каждого вида святости отражают богослужебные песнопения, особенно общие службы отдельному лику святых. Поэтому в описании подвигов святых мы в значительной степени будем ориентироваться и на гимнографию.