Чтение онлайн

И в положении вождя и в роли поэтов-музыкантов и разного рода кудесников явственно ощущалось влияние модели, но еще более оно прослеживалось в быту ремесленников — ткачей, кузнецов, гончаров, сапожников и других мастеров, одевавших и обувавших деревню, создававших орудия труда и оружие для войны или охоты. Они образовывали отдельные касты, не смешивавшиеся с остальным населением. Их место в обществе было определено раз навсегда.

Кузнец, пожалуй, наиболее колоритная фигура среди деревенских ремесленников. В прошлом он не только ковал железо, но и сам выплавлял его в небольших печах, остатки которых еще кое-где сохранились. Часто он же делал и женские украшения из серебра или золота. Его мастерская всегда находилась

на отшибе. Не только потому, что огонь кузни был опасен для крестьянских жилищ. Побаивались самого кузнеца. Древние поверья наделяли мастера способностью устанавливать отношения с духами природы, с предками.

Обычно жена кузнеца занималась гончарством. Она должна была принадлежать к той же касте, что и ее муж. Запрет жениться вне касты выделял ремесленников из крестьянской массы. К тому же очень часто кузнецы признавали, что имеют общего предка, а потому чувствовали себя связанными кровным родством. «Все члены одной касты, — писал малиец Бокар Ндьяйе, — считают себя братьями и в принципе обязаны помогать друг другу при любых, как плохих, так и хороших, обстоятельствах. Эта солидарность особенно проявляется, когда один из членов касты подвергается какой-либо обиде со стороны лица, не принадлежащего к данной группе. Но в первую очередь каста служит для самозащиты, и ее значение состоит в безопасности, которую она обеспечивает в повседневной жизни».

Много бурь пронеслось над африканскими деревнями за последние десятилетия. И военный захват, и колониальная эксплуатация, и эпоха борьбы за независимость оставили здесь нестираемый след. Под соломенными конусами крестьянских домов появилось немало нового, но старое не было полностью разрушено, а лишь потеснено, отодвинуто в сторону. Прежние деревенские порядки оставались почвой, из которой вырастали первые побеги новой культуры и новых отношений.

Рядом со старыми фигурами вождя, знахаря, кузнеца, ткача даже в самых глухих деревнях появились новые — учителя, торговца, врача, шофера, партийного организатора. Их не давил жесткий панцирь общины, не душила клановая кабала. Будучи людьми более или менее образованными, с богатым жизненным опытом, они отвергали многие деревенские суеверия, сопротивлялись гипнозу страха перед миром духов природы и миром мертвых.

В деревнях Ганы, когда я просил мне рассказать, кто возглавляет местную организацию правившей тогда в стране Народной партии конвента, среди ее руководителей мне почти всегда называли людей одних и тех же профессий — учителя, чиновника, лавочника. И это, как правило, была молодежь.

Пожалуй, особенно характерной для новых времен была фигура торговца. Конечно, в Гане уже века назад торговали золотом, пряностями, тканями, орехами кола, наконец, рабами, но изменился и характер этой коммерции и характер посвятивших себя этому делу людей. Мне говорили, что, по местным представлениям, человек может разбогатеть, только разоряя других; он не создает богатство собственным трудом, умением или талантом. Кто же не стыдился пускаться в погоню за состоянием?

…У африканских рынков есть своя иерархия. На нижней ступени лестницы находится маленький придорожный базарчик, который я видел в Западной Нигерии, примерно в ста километрах от Абеокуты. Несколько женщин сидели рядом на низких деревянных скамеечках перед мисками с арахисом, орехами кола, апельсинами, коробками сигарет.

Некоторые рынки собирались только по определенным дням недели, другие работали постоянно. В Лагосе существовал ночной рынок, где покупатель при свете тысяч коптилок мог поесть, купить рубашку или сандалии, напиться. Имелись рынки специализированные, торгующие, скажем, только рыбой или орехами кола, и существовали громадные базары, странные прообразы универсальных магазинов европейских столиц.

Такой

рынок я запомнил в Яунде. Его ряды были забиты яркими тканями, сверкающей эмалированной посудой, всевозможными бытовыми предметами. Штабеля бананов соседствовали с грудами ананасов и кокосовых орехов. Тяжелый запах сушеной рыбы смешивался со сладким ароматом фруктов.

Полными хозяевами здесь были бамилеке, предприимчивые, энергичные торговцы из самой крупной этнической группы Южного Камеруна. Мне рассказывали, что они держали в руках торговлю между югом и севером страны. Им принадлежали грузовички, на которых они транспортировали хлопок из северных районов к морю, а орехи кола, промышленные товары — в северные деревни. Они же под ростовщический процент ссужали крестьян деньгами, обеспечивая себе за бесценок будущий урожай с их крохотных хлопковых полей.

Невидимая паутина торговых связей опутывала всю страну. Однако совершенно независимые предприниматели были редкостью. Обычно африканский торговец служил как бы присоском щупальца, протянувшегося от колоссальных западноевропейских и американских компаний к африканской деревне. Благополучие такого коммерсанта зависело от согласия компании предоставить ему кредит, ссудить необходимыми товарами, поддержать в борьбе с конкурентом.

Лавка такого торговца почти не отличалась от крестьянского жилища. Глинобитный пол, окна без стекол, раскаленная железная крыша — здесь он принимал покупателей, здесь он и жил. Если бы не эта способность смиряться с самыми тяжкими условиями, торговец не был бы нужен западным компаниям, но характерно, что, даже разбогатев, он часто продолжал жить в предельно спартанской обстановке. Он оставался верен образу жизни своего детства.

А некоторым удавалось разбогатеть! Им помогали и терпение, и ловкость, и организованность. Они были хорошо осведомлены о ценах на разных рынках. В каждом крупном городе существовали своеобразные биржи, где торговцы могли рассчитывать на самую подробную информацию. Создавались ими и кредитные организации, позволяющие не прибегать к займам у европейских фирм.

В конечном счете некоторые торговцы сколачивали очень большие состояния. Деньги ими вкладывались в землю и дома, в золото и драгоценности. Щедро тратились они и на то, чтобы дать хорошее образование детям.

В конторах западных компаний не любили африканских дельцов. У них была дурная репутация людей ненадежных, без чувства ответственности. Ее подтверждали десятки историй о невозвращенных кредитах, об исчезнувших бесследно должниках, о стремительных банкротствах.

Меня всегда поражало в африканских бизнесменах другое — способность продолжать дело среди всеобщей нищеты, где невозможным казалось заработать и грош, потому что этого гроша никто не имел. Я знал одного из них — мелкого торговца тканями. Он не удовлетворялся тем, что дневал и ночевал в лавке. С кусками ткани, переброшенными через плечо, он обходил деревни, заходя в дома, торгуясь за каждый пенс с крестьянками. Его выручала эта нетребовательность к бытовым условиям, готовность удовлетворяться самым ничтожным доходом.

У многих мелких африканских предпринимателей я часто наблюдал эти качества: терпение и настойчивость, умение использовать любой шанс при основательной неразборчивости в средствах, острое чувство соперничества при привычках солидарности и взаимопомощи, причем обычно эти свойства сопровождались острым умом, наделенным силой и изворотливостью.

На мой взгляд, успех этих людей вытекал из их кровных связей с крестьянством. Деревня формировала их из тех, кто не хотел примириться с монотонностью однообразного существования, ценил независимость и свободу, обладал чувством инициативы. Они прекрасно знали свой мир — до мельчайших обычаев каждой деревни, до индивидуальных вкусов. Им поэтому было сравнительно легко действовать там, где европеец был бы совершенно беспомощен.